Карл Кнаусгорд – Юность (страница 43)
Я улыбнулся:
— Меня взяли на работу! Он проглядел мои отзывы — и все.
— Ты столько над ними работал. — Она положила на тарелку несколько кусочков сайды, открыла другую кастрюлю и выловила оттуда картофелину. Картофелина медленно покачивалась на ложке, а потом, когда мама перевернула ложку, скатилась на тарелку.
— И они сделали со мной маленькое интервью, — сказал я. — Ушло в печать в завтрашний номер.
«Ушло в печать» — самое газетное выражение.
— Как же замечательно, Карл Уве, — обрадовалась мама.
— Да, но вообще-то есть одна загвоздка.
Мама поставила тарелку на стол, достала из ящика вилку с ножом и села. Я уселся напротив.
— Загвоздка? — Она принялась за еду.
— Он сказал, мне пишущая машинка нужна. Там от руки писать не положено. Нельзя. Поэтому мне придется покупать машинку.
— Новая машинка дорого стоит.
— Ну перестань, уж на это-то у нас хватит денег. Это вложение. Мне ведь и платить будут. Ты же понимаешь?
Мама кивнула, жуя.
— Может, тебе там и машинку дадут на время? — спросила она.
Я фыркнул:
— В первый же день на работе мне надо будет прямо с порога машинку попросить?
— Да, идея, наверное, не лучшая, — сказала она.
Кот потерся мне об ногу. Я наклонился и почесал ему шею, а кот на это зажмурился и замурлыкал. Я взял его на руки, кот вытянулся и положил лапы мне на колени.
— Как думаешь, сколько она стоит? — спросила мама.
— Без понятия.
— Со следующей зарплаты, думаю, получится купить. А сейчас я, ты уж прости, совсем на мели.
— Но тогда уже будет поздно, ты разве не понимаешь?
Она кивнула.
— Я знаю, как ты сейчас должна ответить, — добавил я. — Раз денег нет, то их нет.
— К сожалению, так оно и есть, — сказала она. — Но ты можешь у отца спросить.
Я ничего не ответил. Она права. У отца, пожалуй, деньги есть. Вот только даст ли он их мне?
Если не даст, то ситуация сложится та еще. Он поймет, что я от него чего-то требую, и в случае если откажет или сочтет, будто вынужден отказать, то я буду виноват в том, что припер его к стенке. И тогда станет поздно — раз сказав «нет», сказать «да» он уже не сможет.
— Хорошо, спрошу его. — Я почесал кота за ухом, и тот вальяжно, прикрыв глаза, потянулся.
— Тут, кстати, тебе пришло письмо, — вспомнила мама, — я его на комод в коридоре положила.
— Письмо?
Я спустил кота на пол, хотя Мефисто разнежился и сгонять его было жалко, но в следующую секунду сожаления умолкли, потому что письма я получал нечасто.
Написанное девичьим почерком мое имя на конверте.
Едва пропечатавшийся почтовый штамп.
Но письмо отправили авиапочтой, и марки были датские.
— Я к себе поднимусь, — сказал я. — Ты поешь одна, ничего?
— Конечно! — ответила мама из кухни.
Поднявшись в комнату, я уселся на стул за столом, вскрыл конверт, вытащил письмо и стал читать.
Привет, Карл Уве.
Надеюсь, у тебя все хорошо, но точно не знаю, потому что ты мне не пишешь, хоть и обещал. Почему? Ты бы только видел, как я с самого утра, едва проснусь, бегу к почтовому ящику. Ну ладно, если тебе неохота писать, я сердиться не стану — я тебя слишком люблю, но, если честно, я расстроюсь, если ты и дальше не дашь о себе знать. Приедешь ли ты в Данию? Если да, то когда? С тех пор как ты уехал, мне тут грустно. Днем я все время с друзьями. Вечером хожу на дискотеку. Но скоро все закончится — 14 сентября я переезжаю в Израиль. Жду не дождусь. Мне бы только тебя еще разок перед отъездом увидеть. Ты, возможно, считаешь меня дурочкой, ведь мы и встречались с тобой совсем недолго. Просто ты — единственный из всех парней, в которого я по-настоящему влюбилась. Поэтому не разочаровывай меня — ответь мне побыстрее.
Любящая тебя
Я отложил письмо в сторону. Меня захлестнуло почти болезненное отчаянье. Ведь я мог бы переспать с ней. Она этого хотела! Она пишет, что была в меня влюблена и что сейчас любит, значит, она согласилась бы.
Она знала, куда я ее веду и о чем я думаю, — в этом я не сомневался.
Гребаный Йогге!
Тупые уроды!
Меня вдруг осенило — я схватил конверт и заглянул внутрь.
Там лежала фотография.
Я вытащил ее. На снимке была Лисбет. Чуть склонив голову, она без улыбки смотрела в камеру. На ней была желтая толстовка с большим красным логотипом
Толстовка открывала ее шею. Шея у Лисбет была длинная и красивая. И губы тоже красивые — полные, почти до странности полные губы на худом лице.
О, какой же недовольный у нее был вид.
Но я вспомнил, как обнимал ее. Как она засмеялась, когда ее рука скользнула мне на грудь, под рубашку, а я выпрямился и выпятил грудь.
— Не выделывайся! — сказала она тогда. — Хватит, ты мне и так нравишься. Ты замечательный.
И она была датчанка.
Я положил фотографию с письмом обратно в конверт, сунул его в дневник, дневник убрал в ящик и встал.
Когда я спустился вниз, мама мыла посуду.
— Слушай, — сказала она, — я тут вспомнила кое-что. У папы же была пишущая машинка. Она наверняка еще тут. Вряд ли он ее с собой забрал. Посмотри на сеновале, в коробках.
— Пишущая машинка? У папы?
— Ну да. Он несколько лет письма на ней печатал.
Мама ополоснула холодной водой стакан и поставила его вверх дном на ребристую поверхность столешницы.
— А в первые наши с ним годы он и стихи писал.
— Папа?
— Да. Он очень любил поэзию. Его любимым поэтом был Обстфеллер. И еще, насколько я помню, ему нравился Вильхельм Краг. Романтики.
— Папа? — снова переспросил я.
Мама улыбнулась.
— Они потом ему разонравились.