Карл Кнаусгорд – Юность (страница 24)

Тур Эйнар нарочито медленно повернулся ко мне. Мол, вот он я, и времени у меня вагон.

— Привет, — сказал он, — можно к тебе?

— Естественно, заходи.

И он зашел, двигаясь с продуманной обстоятельностью, которую я отметил в нем в тот самый момент, когда с ним познакомился. И любое свое движение он сопровождал улыбкой. Он поднял руку и поздоровался с Нильсом Эриком.

— О чем перетираете? — спросил он.

Нильс Эрик улыбнулся.

— Перетираем про рыбу, — ответил он.

— Про рыбу и кисок, — сказал я.

— Соленая рыба и свежие киски или свежая рыба и соленые киски? — спросил он.

— А растолкуй-ка, в чем соль, — подыграл ему я.

— Растолкуй соль или растолки соль? Потому что это две большие разницы. Как и рыба с кисками. Впрочем, сходство имеется. И немалое.

— Растолкуй соль? — повторил я.

— От растолкуя слышу! — Он расхохотался и, подернув вверх брюки, уселся возле Нильса Эрика.

— Ну что? — спросил он. — Подвели итоги недели?

— Как раз подводим, ага, — ответил Нильс Эрик.

— Похоже, компания отличная складывается, — сказал Тур Эйнар.

— Ты про учителей? — спросил я.

— Ага, — ответил он. — Вообще-то я всех и раньше знал, кроме вас двоих.

— Но ты же не местный? — уточнил Нильс Эрик.

— У меня бабушка тут живет. Я сюда с детства приезжаю на лето и на Рождество.

— Ты же и в гимназии тут учился, да? — спросил я. — В Финнснесе?

Он кивнул.

— Ты не знаешь тут одну девчонку — ее Ирена зовут? — спросил я. — Из Хеллевики?

— Ирена, ага, — он расплылся в улыбке. — Не так хорошо, как хотелось бы. А что? Ты ее знаешь?

— Знаю — это сильно сказано, — сказал я, — но я ее в автобусе встретил, когда сюда ехал. Мне показалось, она ничего так.

— Вы с ней сегодня вечером увидитесь? Такой у тебя план?

Я пожал плечами.

— По крайней мере, она тоже прийти собиралась, — сказал я.

Когда мы спустя полчаса вышли из квартиры и двинулись вверх по холму, меня переполняла чистая радость, какую обычно приносит белое вино, — мысли наталкивались друг на дружку, словно пузырьки, а затем лопались, выпуская на волю спрятанный в них восторг.

Мы сидели у меня в квартире, думал я, замирая от восторга.

Мы — коллеги и постепенно становимся друзьями, думал я.

И я написал охрененно крутой рассказ.

Восторг, восторг, восторг.

И этот свет, тускловатый здесь, внизу, среди людей и людских предметов, словно бы сопровождаемый тонко отполированным мраком, который, растворяясь в свете, не одолевал и не вытеснял, а лишь слегка приглушал и смягчал его, такой сверкающе ясный и чистый там, в вышине.

Восторг.

А еще тишина. Шум моря, наши шаги по гравию, какие-то звуки откуда-то издалека — стук двери или оклик, и все это в коконе тишины, которая будто вырастала из земли и окутывала нас чем-то, что я хоть и не называл изначальным, но ощущал именно так, вспоминая тишину в Сёрбёвоге и летние ночи моего детства, тишину над фьордом у подножия огромной, полускрытой в тумане горы Лихестен. Эту же тишину я, захмелевший, ощущал и здесь, шагая в гору вместе с моими новыми друзьями, и хотя ни тишина, ни свет вокруг не были для меня главными, настроение они создавали.

Восторг.

Восемнадцать лет, иду на вечеринку.

— Вот там она живет, — Тур Эйнар показал на дом, мимо которого я проходил несколько дней назад.

— Большой дом, — сказал Нильс Эрик.

— Да, она с парнем живет, — добавил Тур Эйнар, — его зовут Видар, и он рыбак.

— А кем еще ему быть? — пробормотал я, остановившись возле двери и протянув руку к звонку.

— Просто открывай и входи, — скомандовал Тур Эйнар, — мы же в Северной Норвегии!

Я распахнул дверь и вошел в дом. Откуда-то сверху доносились голоса и музыка. Над лестницей висели клубы табачного дыма. Мы молча разулись и поднялись на второй этаж. Двери там не было, прямо располагалась кухня, слева — гостиная, а дальше направо — видимо, спальня.

В гостиной сидела компания — человек десять, они болтали и смеялись. Сидели они впритирку, за столом, уставленным бутылками, стаканами и пепельницами и заваленным сигаретными пачками, — все коренастые, у многих усы, возраст, судя по виду, от двадцати до сорока.

— А вот и учителя подтянулись, — сказал один.

— Сейчас на второй год оставят, — подал голос другой.

Все рассмеялись.

— Привет, народ, — сказал Тур Эйнар.

— Привет, — сказал Нильс Эрик.

Хеге, единственная женщина среди присутствующих, встала и, взяв возле окна пару стульев, поставила их к столу.

— Садитесь, ребят, — пригласила она, — если бокалы нужны, возьмите на кухне.

Я прошел на кухню и, разглядывая горный склон, в который утыкалось кухонное окно, сделал себе коктейль из водки с апельсиновым соком, а потом, остановившись на миг на пороге, посмотрел на сидящих за столом. Они казались мне колдунами, с разноцветным зельем в бокалах — водкой, смешанной с компотом, соком, спрайтом или колой, — с пачками, откуда они беспрестанно доставали табак и крутили самокрутки; усатые, с темными глазами и множеством историй. И вот эти колдуны раз в год собираются сюда со всех концов света, чтобы раскрыть свою чуждую природу перед такими же, как они.

Вот только на самом деле все обстояло наоборот. Это они были нормой, а я — исключением, учителем среди рыбаков. Тогда что я тут вообще делаю? Не лучше ли мне было остаться дома и писать, а не тащиться сюда?

Зря я один отправился на кухню. За это время Нильс Эрик и Тур Эйнар уже обменялись с остальными гостями приветственными фразами и теперь как ни в чем не бывало сидели среди рыбаков, и я бы так мог — просто затаился в тени коллег, спрятался бы между ними.

Я сделал глоток и вошел в гостиную.

— А вот и наш писатель! — сказал один из них, и я тотчас же узнал Реми, заходившего ко мне в первый день.

— Привет, Реми! — Я протянул ему руку.

— Да ты, небось, на такие курсы ходил, где учат имена запоминать, да? — Он ухватил мою руку и затряс ее таким манером, какой не употреблялся годов с пятидесятых.

— Ты первый рыбак, с которым я познакомился, — сострил я, — ясное дело, я запомнил твое имя.

Он рассмеялся. Я порадовался, что перед выходом выпил, — на трезвую голову я бы просто молча стоял перед ним.

— Писатель? — переспросила Хеге.

— Да, этот чувак книжку пишет. Я собственными глазами видал!

— А я не знала, — проговорила она, — у тебя правда такое увлечение?

Я уселся и, с полувиноватой улыбкой кивнув, достал из кармана рубашки пачку табака.