Карл Берков – При дворе Медичи (страница 11)

Не только во дворце Пьетро, но и в домах его братьев, Джованни и Карло, были устроены открытые столы, где угощали всякого, кто приходил с поздравлением. Тысячи пудов конфет предполагалось раздать при этом торжестве, а современные историки передают, что в доме Медичи было выпито более тысячи бочек вина.

Перед дворцом Пьетро была выстроена большая эстрада, покрытая цветным сукном и предназначавшаяся позднее для танцев. Утром же в день свадьбы здесь собралось множество роскошно одетых девушек, которые должны были сопровождать в дом невесту и ее свиту.

Кларисса Орсини после прибытия во Флоренцию провела первую ночь в хорошо знакомом ей семействе Алессандри. Дяди жениха приезжали за ней туда; при звуках барабанов и флейт шествие невесты двинулось по улицам; сзади великолепно одетой дочери Орсини ехали оба Медичи и свита из молодых людей и девушек, за которыми следовали слуги обоих домов.

У лестницы дома стоял со всеми детьми Пьетро Медичи, окруженный знатнейшими гражданами и сановниками. По правую его руку находился Лоренцо в богатой одежде, как и все члены фамилии. Однако полуравнодушное-полунедовольное лицо юного жениха плохо соответствовало праздничной обстановке. Лицо его не просветлело и тогда, когда звуки музыки и крики народа возвестили приближение невесты, которая ловко соскочила с седла с помощью Карло Медичи и вошла в разукрашенные ворота дворца.

«Она не так хороша, как Лукреция», – была единственная мысль, мелькнувшая в голове Лоренцо, когда отец направился навстречу Клариссе и, протянув ей руку, поцеловал ее в лоб.

– Господне благословение на вас, любезная дочь моя, – говорил отец. – Да сотворит Мадонна, хранившая вас в дороге, этот день началом длинного ряда счастливых лет!

Пьетро вложил руку Клариссы в руку неподвижно стоявшего сына.

– Возьми ее, Лоренцо, и да будет она тебе милостью небесной, как мне была твоя мать.

Руки новобрачных безжизненно лежали несколько секунд одна в другой, затем слегка дрожащая ручка молодой женщины выскользнула из холодной руки мужа. Лоренцо, не произнеся ни слова, отступил, давая место матери, с сердечным приветствием заключившей Клариссу в объятия.

Лоренцо только теперь внимательно взглянул на предназначенную ему супругу. Он справедливо мог бы назвать ее прелестным созданием, если бы в сердце его не сохранялся лик той возлюбленной, которой страдание и самопожертвование придало более трогательную красоту, чем может дать одна природа.

Лукреции Донати не было среди девушек, встречавших Клариссу. Лоренцо, заметив это, закусил губу. Может быть, так даже лучше. Он знал, что для него было бы невыносимым мучением видеть любимую девушку около навязанной ему жены. Голос матери вывел его из задумчивости.

– Что же ты не ведешь Клариссу в зал? – напомнила Лукреция Торнабуони. – Ты видишь, гости ждут.

Лоренцо приблизился к жене, чтобы исполнить приказание. Через ряд роскошно украшенных комнат он повел ее в зал, где всех ждал торжественный обед. Кларисса, смущенная холодным приемом, шла с опущенной головой. Чувство, похожее на упрек совести, шевельнулось в сердце Лоренцо. Он понимал, что должен сказать что-нибудь, а между тем ему казалось, что у него недостает слов для подобной речи.

– Я желал бы, Кларисса, чтобы вам понравилось в доме, где отныне вы будете госпожой, – произнес Лоренцо наконец и сам испугался того, насколько холодно прозвучала его фраза.

Рука Клариссы дрогнула.

– Будьте уверены, светлейший супруг, – смущенно ответила девушка, – что я постараюсь добросовестно исполнить свой долг, уважать вас, угождать вам… – При первом свидании она думала сказать ему «любить вас», но теперь не решилась произнести последнего обещания. Ведь он в письмах не говорил, что будет любить и считать ее самым дорогим существом. Зачем же она первая даст ему обещание, которого, по-видимому, и не требует его холодная речь?

Лоренцо не обратил внимания на то, что она недоговорила. Он направился с ней к почетному месту, приготовленному под балдахином, на котором красовались соединенные гербы Орсини и Медичи, и во время обеда с рыцарскою вежливостью услуживал ей.

Кларисса принимала его услуги с робкой благодарностью. Видя, сколько взоров устремлено на нее, она старалась побороть в себе чувство мучительной робости, овладевшее ею с минуты вступления в новый дом. К Лоренцо же возвратилось, по-видимому, его хорошее расположение духа. Он шутил с сидевшими вблизи родственниками и друзьями, и Кларисса прислушивалась к его словам и к звуку его голоса, который уже нравился ей. Девушка каждый раз краснела от радости, когда он обращался к ней с каким-нибудь замечанием.

Когда обед кончился, молодежь поспешила к воротам дворца, чтобы танцевать на эстраде. Лоренцо танцевал с молодой женой в первой паре, затем передал Клариссу одному из родственников, а когда несколько минут спустя Кларисса стала искать глазами Лоренцо, он уже исчез из толпы приглашенных.

В доме семьи Донати юная Лукреция проводила в одиночестве день свадьбы своего возлюбленного. Родители отправились на торжество, прислуга разбежалась смотреть на веселье господ. Никто не мешал мыслям девушки, обращенным к прошлому, которое никогда не вернется, как не загорится вновь скатившаяся с небесного свода сверкающая звезда.

Иногда до слуха Лукреции долетали громкие звуки музыки, и несчастная вздрагивала каждый раз, когда слышала их. Думает ли о ней Лоренцо, танцуя с молодой женой? Она говорила себе, что грех желать этого, но в то же время чувствовала, как мучительно предположение, что она уже забыта.

О!.. Что это за шаги раздались в прихожей?.. Не с ума ли она сходит?.. Неужели это знакомые шаги, приближения которых она всегда с восторгом ожидала? Лукреция поднялась с кресла, чтобы направиться к двери, но дверь уже распахнулась… и на пороге показался он, Лоренцо Медичи, потихоньку сбежавший со свадебного пира, чтобы видеть ее.

Лоренцо не дал Лукреции времени выразить удивление и высказать упреки, которые прочел в выражении ее лица. Упав на колени, он покрыл безумными поцелуями ее руки.

– Прости, Лукреция, – шептал он, – я знаю, что ты хочешь мне сказать, знаю, что заслуживаю сурового порицания от тебя, чистого ангела, покой которого я еще раз нарушаю. Но я не мог иначе, я должен был видеть тебя еще раз!

Лукреция положила руку на его горячий лоб и тихо напомнила:

– Сегодня день твоей свадьбы, Лоренцо. Неужели в такой день ты настолько не можешь владеть собой? Ты оскорбляешь жену, оставляя ее в одиночестве.

– Она танцует с Гульельмо, Франческо и другими, – ответил он, – и не заметит моего отсутствия. Я слышал, что ты больна, и тебя не было среди остальных девушек. Беспокойство о тебе мучило меня, поэтому я и пришел.

– Я не больна, – сказала Лукреция дрогнувшим голосом, – по крайней мере, в том смысле, в каком ты это понимаешь. Легкое нездоровье было счастливым предлогом не присутствовать на твоей свадьбе. Я искренне желаю тебе счастья, но я недостаточно сильна, чтобы быть его свидетельницей.

– Свидетельницей счастья, Лукреция?! – повторил он с горечью. – Счастья? Ты употребляешь слово, в которое сама не веришь. Мне кажется, я никогда не был так несчастлив, как сегодня.

– А между тем говорят, что твоя жена прелестная на вид и богато одаренная нравственными качествами, – заметила Лукреция.

– Весьма возможно, что она нравится другим и превосходит меня в добродетелях, – ответил Лоренцо, – но я избрал ее не добровольно, меня принудили. Я не могу ценить ее, как она того, может быть, заслуживает.

– Ты научишься, мой Лоренцо… Да, в последний раз я могу тебя так назвать – мой Лоренцо, – нежно сказала она. – Твое сердце слишком благородно, чтобы ты позволил ей почувствовать вину за то, в чем она не виновата. Твоя жена ведь повинуется, подобно тебе, воле родителей. И если мы должны покориться неизбежной судьбе, разлучающей нас, то наш долг смиренно преклониться перед волею Божией и не обращать нашего несчастья во зло другим. Мы не должны больше видеться, дорогой мой: еще раз прошу тебя об этом… ради меня и ради тебя самого. Ты не заронишь в душу молодой жены недоверие, которое неизбежно зародится в ней, если она услышит, что мы любили друг друга и не имели сил расстаться. Подумай о том, что она имеет теперь право требовать то, что ты так неохотно намерен дать ей. И подумай также, что мы можем найти еще счастье в исполнении долга.

– Ты можешь это, Лукреция, потому ты – святая. Я же не в силах!

– И ты сможешь, Лоренцо, не сомневайся в этом, так как, кроме этого одного, тебя ожидает высокий и прекрасный удел. Тебя поставил Господь на такое место, где на тебя устремлены тысячи глаз, ожидая, что ты не с меньшею честью будешь продолжать дело, начатое твоими предшественниками. Ты имеешь перед ними то преимущество, что тебе без труда и борьбы досталось блестящее наследство. Неужели ты будешь изнывать от собственного ничтожного горя, когда в твоих руках находится судьба стольких других людей, будешь негодовать на Провидение, отказавшее тебе в одном горячем желании, может быть, чтобы испытать тебя в невзгодах?

Лоренцо молчал несколько секунд, спрятав лицо в складках ее платья.

– Ты говоришь обо мне, Лукреция, только обо мне, – сказал он, наконец. – Неужели ты полагаешь, что среди своих страданий я не думаю о тебе, не помню, что мое послушание родительской воле лишило тебя счастья? И неужели ты так мало любишь меня, если равнодушно уступаешь? Неужели нет в тебе ничего, кроме чувства долга? Неужели нет в твоем сердце места сожалению о том, что ты теряешь меня?