Карисса Бродбент – Змея и Крылья Ночи (страница 46)

Наши враги среди участников Кеджари. Я знала, что Винсент делал со своими врагами.

— Конечно. Просто… он мне нужен. Третья четверть луны — самое смертоносное из всех испытаний, и мое выживание зависит от него.

Взгляд Винсента переместился на меня.

— Я прекрасно знаю, насколько опасна Третья четверть луны, — огрызнулся он. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не думаю о тебе, и об этом испытании, и о том, насколько оно неизменно смертельно опасно? — Его рот искривился в усмешке, которая жутко напоминала ту, что была во время его речи, пропитанной смертью. — Знаешь, что сделает его еще опаснее, маленькая змейка? Твой союзник, который только и ждет подходящего момента, чтобы ударить тебя в спину.

— Он тоже нуждается во мне чтобы пережить это испытание.

— А после?

— А после я буду готова убить его, когда это потребуется. — Я говорила с окончательной силой, но это утверждение странно осело на моем языке. — Но сейчас он мне нужен.

Мужчина, который смотрел на меня, был королем, а не отцом. Его лицо было холодным и жестким. Я сделала еще один шаг.

— Он не делал этого, Винсент.

— Откуда ты можешь это знать?

— Потому что… — Мише. Я не знала, как объяснить ему это. — Поверь мне. Он этого не делал.

— Поверить. — Он издал насмешку. — Ты понимаешь, насколько опасно это слово?

Оскорбительно, что он вообще спросил меня об этом. У меня было так много причин не доверять Райну. И, возможно… возможно, я позволяла себе забывать об этом чаще, чем следовало.

Но это… это выражение его лица, когда он увидел горящий дворец… Я могла не доверять Райну. Но я доверяла его реакции.

— Не ломай его, — сказала я. — Допроси его, хорошо. Но не ломай его. Пожалуйста.

Винсент пристально посмотрел на меня. На одно страшное мгновение я подумала, не сделала ли я прямо противоположное тому, что должна была, может быть, моя просьба вызвала у него больше подозрений, чем даже ришанская кровь Райна.

Он опустил голову и вздохнул.

— Хорошо. — Когда он снова повернулся ко мне, и его лицо осветилось, он вдруг стал выглядеть изможденным, беспокойство глубоко въелось в каждую черточку его лица. — Но это военное время. Нас окружают те, кто хотел бы видеть нас мертвыми. Не забывай о своих зубах, маленькая змейка. Они тебе еще понадобятся.

ХРАМ НИАКСИИ должен был быть самым величественным зданием в Сивринаже, городе величественных зданий, если не считать замок Ночнорожденных и Лунный дворец. Конечно, у Ниаксии было множество храмов по всем трем Домам, каждый крупный город и даже мелкие поселения Дома Ночи имели по одному храму. Но каждый Дом в своей столице воздавал должное своему создателю и Темной Матери. Я слышала, что у Дома Тени это был один-единственный шпиль из черной стали, уходящий в ночное небо, вдвое выше даже самых величественных замков.

Я редко, а точнее, никогда не посещала храм Ночнорожденных, расположенный в идеальном географическом центре Сивринажа. Это было первое здание, построенное здесь. Когда Сивринаж был построен, молодые Ночнорожденные вампиры, созданные Ниаксией менее чем за год до этого, восстановили свое королевство после того, как оно было уничтожено людским народом на востоке. У них не было ничего, кроме костей мертвого общества, свежего бессмертия и ничтожной магии, которую они не понимали.

И все же, первое, что они сделали, это построили гребаную церковь. Не приют. Не больницы. Церковь. Вот это приоритет.

Я ненавидела это место.

Казалось, все вокруг отдается эхом и затихает одновременно. Высоко надо мной серебряные металлические конструкции и зачарованные витражи рисовали ночное небо, по которому медленно плыли платиновые звезды. Свет здесь был холодным и тусклым, все это — Ночное пламя, надежно заключенное в сотни и сотни маленьких хрустальных фонариков-куполов, которые отбрасывали на землю ленивые мандалы.

Было тихо. На главных этажах церкви запрещалось разговаривать. Последователи Ниаксии собрались вокруг изогнутых стен, лица в дюймах от расписанной фресками штукатурки, неподвижные и беззвучные, как статуи, медитирующие, очевидно, на предельном обожании своей богини.

Иногда я думала, что у Ниаксии, должно быть, чертовски хорошее чувство юмора. Интересно, это она так сказала? Иди и построй храм, чтобы показать мне, как сильно ты меня любишь. Сделай его тошнотворно красивым. А потом войди в него и пялься на стену пятнадцать часов подряд.

Конечно, у Ниаксии было много других фанатичных приверженцев, и многие из них были гораздо интереснее и опаснее, чем темные последователи. Я надеялась, что проживу всю жизнь, не столкнувшись с худшими из них.

Какими бы скучными они ни были, по крайней мере, у этих бедных ублюдков была отличная дисциплина. Они даже не повернули головы, когда я проходила мимо, хотя я была в крови и, как бы я ни хотела это отрицать, я нервничала, что означало, что я, вероятно, пахну для них аппетитно.

Я преодолевала лестницу за лестницей, прокладывая себе путь по этажам церкви, пока не добралась до самого верха. Передо мной возвышались двойные двери, сделанные из старинного резного дерева.

Я посмотрела вниз на свои руки. Они дрожали.

К черту. Нет. Если я иду туда, значит я ни на секунду, ни на одну чертову секунду не должна показывать, что я напугана.

Страх — это ряд физических реакций.

Я стряхнула дрожь с кожи и замедлила дыхание, чтобы заставить сердце сделать то же самое. Я коснулась рукоятей своих клинков, просто чтобы напомнить себе, как легко их достать, оба были наполнены ядом, который передал мне Винсент.

Я постучала в дверь и открыла ее, когда меня позвали внутрь.

С тех пор прошел почти год с последнего праздника равноденствия, когда я видела Министера так близко. Это потрясло меня снова и снова. Когда я была младше и впервые услышала речь Министера, я усомнилась в том, что ему действительно две тысячи лет. Один взгляд на него вблизи избавил меня от этих сомнений.

Нет, на его лице не было морщин, за исключением пары резких линий в уголках глаз. Но весь он выглядел изможденным, все слишком острое и гладкое одновременно. Его кожа была бумажно-тонкой, на ней виднелись вены, натянутые на выступающих скулах, сжатых губах, веках мертвенно-белых глаз. Говорят, что с возрастом кровь вампиров темнеет. Должно быть, у Министера они были полностью черными.

Он поднялся, когда я вошла.

— Орайя. Дочь Ночнорожденного короля. Добро пожаловать.

Мышцы напряглись вокруг его рта, это было судорожное, неровное движение. Подходящий для того, кто не знал человечества в течение двух тысячелетий.

И все же он сразу вспомнил мое имя.

Я вздрогнула.

— Что ты можешь предложить Ниаксии этой ночью? — спросил он.

Я сохраняла нейтральное выражение лица.

— Вы… — Мне пришлось поправить себя. — Ниаксия отклонила просьбу о выходе участника из состязания Кеджари. Просьба одного из моих союзников.

Выражение лица Министера не изменилось.

— У Ниаксии есть свои причины.

— Я пришла к вам, Министер, чтобы узнать, можно ли что-то сделать, чтобы изменить ее мнение по этому вопросу.

Министер уставился на меня. Его молочно-белые глаза не позволяли мне проследить их движение, но я знала, что он рассматривает меня с ног до головы. Богиня, будь он проклят, я ненавидела этого мужчину. Все в нем отталкивало меня.

— Есть ли что-нибудь, — сказала я, растягивая слова, — хоть что-нибудь, что я могу предложить Ниаксии, чтобы облегчить потерю этого участника?

Министер молчал долгое мгновение, и я подумала, что, возможно, ошиблась в его оценке. Затем я шагнула ближе, и его ноздри дернулись.

Вот оно. Голод.

— Возможно, достаточно было бы принести кровь в жертву, — сказал он. — Чтобы компенсировать потерю крови другого участника.

Каждая часть меня отшатнулась от того, как он посмотрел на меня. Несмотря на всё, мое сердцебиение участилось. Он, должно быть, почувствовал это, потому что я увидела, как его сухой, мясистый язык высунулся и провел по нижней губе.

— Тогда пусть это будет небольшое подношение крови. — Я едва могла подавить слова. — Человеческой крови.

— Человеческой? — Министер издал странный звук, похожий на смех того, кто никогда не слышал его раньше. Но эта гротескная улыбка исчезла, когда я протянула свое запястье венами вверх, над его столом.

Его веки дрогнули. Жажда. Чистая жажда.

Он сжал мою руку, положив свою ладонь под мою. Его кожа была слишком гладкой, слишком холодной, точно такой же температуры, как и остальной воздух.

— Ах, так гораздо лучше, — промурлыкал он.

Я не могла поверить, что делаю это. Моя вторая рука поползла к оружию. Там, где она покоилась.

На всякий случай.

Затем я сказала:

— Пейте.

КАК ТОЛЬКО я закрыла дверь наших покоев, я рухнула на кресло. Запястье жгло, боль обжигала всю руку. Я предложила правую руку, мою недоминирующую руку, но это была та же рука, на которой была рана от Ночного огня, из-за чего вся рука теперь представляла собой искореженное месиво боли. Голова была туманной, чувства измазаны ядом.

Райн все еще не вернулся, что мне не нравилось.