Карисса Бродбент – Змея и Крылья Ночи (страница 45)

— Я никогда не хотел, чтобы ты заставла такие времена. Я знал, что они придут, но не хотел, чтобы ты их видела.

— Это ришанцы? — спросила я тихо. — Ты уверен в этом?

По какой-то причине я услышала голос Райна, говорившего сегодня с такой уверенностью: Ришанцы этого не делали.

— Да.

— Они атаковали где-нибудь еще?

Его горло дрогнуло.

— Да. Но в некотором смысле, это благословение. Слишком давно у меня не было возможности уничтожить их раз и навсегда. На этот раз я не упущу своего шанса.

Он полностью повернулся ко мне, свет падал на его лицо. Он осветил созвездие красно-черных брызг на его рубашке и горле — кровь вампира. Темнота покрывала и его запястья, как раз на границе манжетов рукавов, и задерживалась под ногтями. Вероятно, он поспешно вытер руки и лицо, прежде чем прийти сюда, но если он пытался скрыть от меня то, чем занимался последние два дня, ему это не удалось.

Страх, внезапный и сильный, сжался в моей груди.

Я потеряла Илану. Я не знала, смогу ли я пережить потерю Винсента.

Если бы ришанцы действительно наступали, он был бы их главной целью. Каждый ришанский повстанец в Доме Ночи понимал, что победа в их войне означает убийство либо миллиона вампиров хиаджи… либо только одного: Винсента. У него не было детей, он прекрасно знал, насколько опасно могущественное потомство. Это означало, что без него у клана Хиадж не будет наследника. Некому унаследовать силу клана Ночнорожденных хиаджа. Некому было ею распоряжаться.

Когда между кланами началась война, убийство Наследника и всех, кто мог бы унаследовать их силу, стало конечной целью.

В конце концов, именно так поступил Винсент двести лет назад. Он использовал свой дар от Ниаксии — свой приз за победу в Кеджари для усиления собственной силы и лишил линии Наследников ришанцев их силы. А затем Винсент использовал эту огромную силу, чтобы убить каждого ришана, имевшего хоть какую-то связь с их родом, и убить каждого хиаджа, пришедшего до него. Каждый Король Ночнорожденных, в конце концов, короновался на троне из трупов.

Я видела, как взгляд Винсента стал отрешенным, словно он тоже думал о том дне, и ужасная мысль закрутилась у меня в животе.

Ришаны и раньше восставали, но никогда так. Это была борьба за победу.

— Как ты думаешь, у них снова есть Наследник? — спросила я.

Винсент убил весь род Наследников два века назад. Но Ниаксия, сука с холодным сердцем, какой она всегда была, не позволила вымереть ни одному из кланов. Ей нравилось, когда ее дети ссорились. Когда-нибудь она подарит знак Наследника другому ришану. В последний раз это случилось более чем через триста лет. Но и двести не казались невозможными.

Если у ришан снова появилась линия Наследников, они гораздо опаснее, чем были раньше. В прошлом у них случались небольшие восстания, как тот, что привел меня к Винсенту, но это были безголовые стычки, движимые лишь гневом и местью. Они не смогли бы править, даже если бы победили.

Но если бы снова появился Наследник Ришана? Все бы изменилось.

В челюсти Винсента заиграл мускул, что говорило о том, что он много думал над этим вопросом.

— Это возможно. Если он есть, мы скоро об этом узнаем.

Черт.

— Если это так, — продолжил он, — ты мне понадобишься, как только мы станем связаны. У нас будет свобода и сила, чтобы вторгнуться на их территорию. Освободить их. — Он грустно улыбнулся мне. — Я знаю, как долго ты этого хотела. Мне жаль, что это должно произойти при таких обстоятельствах.

От этой мысли у меня закружилась голова. Целая жизнь страха и осторожности, и, наконец, возможность оставить свой след в мире, не со сломанными ногтями, а с зубами, которые могут прокусить так же глубоко, как у них.

Мои родители были мертвы. Все остальные родственники, которые у меня могли быть, вероятно, тоже были мертвы. Я знала это. И, возможно… возможно, часть меня надеялась, что это так, потому что к тому времени, когда я доберусь до них, я буду меньше всего похожа на них, чем когда-либо. Но, по крайней мере, к тому времени я смогу делать больше, чем просто убивать отдельных вампиров по ночам.

Я смогу стать кем-то. Сделать что-то.

Я проглотила неожиданную волну эмоций и слабо ухмыльнулась Винсенту.

— Если я выиграю.

Он не улыбнулся в ответ.

— Ты победишь, Орайя.

Иногда я не знала, что я сделала, чтобы заслужить такую веру. Я хотела бы быть такой же уверенной, как он.

До испытания Третьей четверти луны оставались считанные дни. Мрачное напоминание о настоящем разбивалось о мои мечты о будущем. Как будто Винсент тоже это понял, он полез в карман и достал маленький пузырек с серебристой жидкостью.

— Еще яд, для твоих клинков. Я не смог достать для тебя больше лекарства. В следующий раз.

Я вздрогнула и постаралась не показать этого. Отдать последнее лекарство Мише, возможно, было ошибкой. Мне придется бороться с ожогом самостоятельно. Но я сражалась и с более худшими ранами.

Я наблюдала за Винсентом, который смотрел на небо, глубоко задумавшись.

Казалось, он немного смягчился с начала нашего визита, но я все еще опасалась говорить о своей следующей просьбе. Я знала, какой холодной может быть ледяная стена Винсента, если он почувствует вызов. Он всегда оттаивал для меня, в конце концов, но я не хотела вступать с ним в плохие отношения на испытании Третьей четверти луны.

Тем не менее… я должна была попытаться.

— Есть еще кое-что, — осторожно сказала я. — Есть одна девушка. Одна из моих союзниц по Третьей четверти луны. Она была очень сильно ранена во время нападения, но Министер отклонил ее заявку из Кеджари. Она не переживет испытания.

Его губы стали тоньше.

— Прискорбно. Еще больше крови на руках у ришан.

— Ты можешь что-нибудь сделать? Помочь ей выйти из испытаний?

Его глаза переместились на меня, взгляд стал неожиданно пронзительным.

— Почему?

— Она мой союзник, и она слишком слаба, чтобы сражаться.

— Тогда пусть она умрет на арене. Брось ее, когда начнется испытание.

Я перебирала в памяти сотни часов, проведенных за изучением Кеджари.

— Мы не знаем, что это за испытание. Это может быть что-то, что свяжет наши судьбы. Если она умрет, умру и я. Такое уже случалось. Шестой Кеджари. Четырнадцатый.

Два. Два из двадцати. И все же он заколебался. Я знала, что даже эти шансы были слишком велики для него.

Немного подумав, он сказал:

— Убей ее сегодня ночью. Тогда она больше не будет твоей проблемой.

Я изо всех сил старалась сохранить нейтральное выражение лица. Тем не менее, шок сильно поразил меня.

Почему?

Еще недавно в этом предложении не было бы ничего шокирующего. На самом деле, еще более шокирующим сейчас было то, что мне даже в голову не приходило убить Мише.

И самым шокирующим было то, что сама эта мысль вызывала у меня отвращение.

Винсент сузил глаза, чтобы показать, что он заметил перемену в моем поведении.

— В чем проблема? В этом году Кеджари разрешает убийства между участниками. Если она настолько ранена, то она бесполезна для тебя как союзник в самом испытании, и будет представлять опасность после него, если ей каким-то образом удастся выжить. Это элементарное, простое решение.

Я отчаянно пыталась придумать аргументы против этого и потерпела неудачу. А теперь Винсент внимательно наблюдал за мной. Я не могла оттолкнуть его еще больше. Это заставило бы его усомниться во мне еще сильнее.

Даже сейчас сам факт того, что во мне шла эта борьба, заставляла меня сомневаться в себе.

— Никаких проблем, — сказала я. — Ты прав. Но у меня есть еще одна просьба.

Я настаивала. Я сильно давила. Но я все равно позволила словам вырваться наружу.

— У меня остается только один союзник. И он у тебя.

— У меня? — Винсент снова посмотрел на небо, как будто его разум уже начал дрейфовать. — Допрашивать — задача Джесмин.

Я моргнула, пораженная, несмотря на себя. Винсент всегда был моей единственной опорой в уверенности, единственным вампиром в моей жизни, который заслуживал абсолютного доверия. И все же… его неведение казалось… неискренним.

— Сегодня его забрали вместе с остальными, — сказала я.

— Нам нужно найти того, кто это сделал, Орайя. И наши враги среди участников Кеджари — очевидные подозреваемые. Я уверен, что его вернут в целости и сохранности до испытания, как и всех остальных, как только Джесмин убедится в его невиновности.