Карисса Бродбент – Дети павших богов (страница 42)

– Ничего? Мы сохраним жизни! Думаешь, я дорожу традициями моего Дома? Нашими бессмысленными законами? Я бы все их отдал, и больше того, лишь бы вернуть погибших в тот день. И у того, кто скажет иначе, нет мозгов или сердца.

Ишка вздернул брови. Ашраи, похоже, еле сдерживался, чтобы не закатить пощечину королю. Мне пришлось проглотить возмущенный вздох, хотя сквозь него пробилась и толика восхищения.

Как легко Кадуан сбросил с себя груз общепринятых правил! Я же день ото дня чувствовала, как он жесткими лямками натирает мне плечи, напоминая, что я такое и чем мне никогда не быть. Правила определяли каждый миг моей жизни. А для Кадуана ничего не значили.

Кадуан перевел взгляд на меня. Зелень его глаз от ярости сделалась еще ярче.

Он только и сказал: «Эф?» – и я в который раз поразилась, как звучит в его устах мое имя.

Я молчала.

Может быть, что-то подсказывало мне, что он прав. Но я всю жизнь глушила этот голос – голос, бунтовавший против приговора крови, ненавидевший отца, отвергшего любящую, почтительную дочь. Я загнала эту часть себя в дальний ящик. И не собиралась выпускать сейчас, когда из обесчещенной эсснеры стала избранницей отца.

– Мы найдем другой способ узнать ответ, – сказала я. – Условия изгнания ясны. И тиирн никогда бы такого не допустил.

Кадуан словно съежился. И отвернулся – отвернулся к трупу на столе.

– Мы найдем другой способ, – повторила я.

– Конечно, – сухо ответил Кадуан. – Не сомневаюсь.

Весь день мы держались намеченного пути. Странно было продолжать начатое, когда весь мир внезапно переменился. Мы почти не переговаривались и к ночи, разбив лагерь, молча разошлись по палаткам.

Я долго лежала без сна. Наконец выбралась из палатки и тихо ушла в лес. Кадуана разыскала без труда. Думала застать его за упражнениями, но он сидел на поваленном дереве, запрокинув голову к небу.

Я остановилась.

Глаза его были закрыты, лунный свет, стекая по щекам, очерчивал профиль. Мне подумалось, как он красив: резкие изломы черт в идеальном равновесии, словно на полотне художника.

Я стояла так, не приближаясь к нему. Пока Кадуан, не открывая глаз, не проговорил:

– Итак, теперь нам известно, почему ты не тиирна.

У меня вспыхнули щеки, и я возблагодарила скрывшую краску темноту.

– Ты сегодня не упражняешься?

Кадуан открыл глаза, взглянул на меня. Таким взглядом можно резать камень.

– Сколько тебе было?

Я замялась. Мне не хотелось отвечать. Я редко говорила об этом даже с домашними. В каком возрасте я узнала, что я такое?

– Когда ты узнала, что ты – эсснера?

Я съежилась, как от удара.

– Что? – Кадуан вглядывался в мое лицо. – Не нравится это слово?

Он, как всегда, замечал больше, чем мне бы хотелось.

– Конечно не нравится, – пробормотала я.

И подумала, не уйти ли. Это было бы проще всего. Так я обычно и поступала, услышав неловкие вопросы.

Но вместо того я села рядом с ним:

– Мне было десять весен. Жрица распознала. Почувствовала в моей магии.

Я помнила все как сейчас. Жрица встала передо мной на колени, коснулась пальцами лба. Она читала мою магию своей – жрицы-сидни обладали редким даром: заглядывать в глубину чужой магии, в чужую кровь. Она закрыла глаза, а я смотрела на нее, притворяясь серьезной и сдерживая смех.

А потом глаза ее распахнулись, и она отшатнулась от меня. Прежде она обращалась со мной с подобающей моему положению почтительностью. А теперь смотрела так, будто увидела во мне нечто ужасное – по-настоящему ужасающее.

– Я еще не знала, что это значит. Она ничего не сказала ни мне, ни матери. Но, должно быть, поговорила с отцом, потому что…

Потому что ночью я проснулась оттого, что отец держал меня за горло.

Я заставила себя взглянуть на Кадуана. Ждала осуждения. Я находила его в каждом, кто узнавал. Но в нем – нет. Что я увидела? Нежность? Жалость?

– В Доме Камня, – мягко сказал он, – эсснера убивали.

– В Доме Обсидиана тоже, иногда.

Я не все запомнила из той ночи. Память разбилась на куски и больше не сложилась. Руки отца у меня на горле. Острый ужас. Падающий в приоткрытую дверь свет – или мне это чудилось, или я теряла сознание. Я запомнила, как умоляла. Запомнила, как лишилась чувств.

А когда снова открыла глаза, мир для меня стал другим.

– Отец меня пощадил, – сказала я наконец. – Но конечно, я не могла оставаться тиирной.

Какое-то непонятное чувство коснулось его лица.

– Прости, – сказал Кадуан тихо и с такой мягкостью, какой я никак не ожидала. – Мне жаль, что это случилось с тобой.

Я дернула плечом, изображая равнодушие, которого не находила в себе:

– Не мне судить выбор богов.

Смешные слова сорвались у меня с языка. Кадуан даже поморщился, как бы тоже это почувствовав.

Поднявшись, он сделал несколько шагов сквозь кусты. И обернулся ко мне:

– По-моему, ты сама в это не веришь. Насчет богов.

– Что? – Я захлопала глазами.

– И в то, что говорила утром, по-моему, не веришь.

– Я…

– Я не прав? – Он неотступно сверлил меня взглядом.

Матира, никогда я не умела лгать! Я промолчала, но ответ читался у меня на лице.

– Эф, у нас есть надежда найти ответы. Надежные ответы. Ты правда считаешь, что мы должны отказаться от них во имя…

– Долг тиирна – хранить наши обычаи. Чего другого ты от него ждешь?

Его лицо выразило понимание.

– Тиирна, – тихо произнес он. – Так ты не от себя говорила. Отвечала мне от имени отца.

– Я здесь потому, что избрана отцом. Не важно, что думаю я.

– Для меня важно.

– Ты будто забыл, что говоришь с опозорившимся Клинком, – фыркнула я. – В самом деле, Кадуан, для меня это поручение – честь. И я не рискну лишиться ее, уговаривая отца отступиться от его идеалов.

Он скривил губы и снова заходил по поляне.

– Для трупов идеалы – пустое место. Для той, что лежит вскрытой на столе, и для тех, кого я бросил, уползая из родного дома. Ты должна понимать это, как никто другой. Кому, как не тебе, отказаться от этих бессмысленных игр?

И как это было понимать?

– Мой отец не в игры играет, – огрызнулась я. – И ты бы осторожнее о нем говорил. Он тебя уважил…

Кадуан развернулся ко мне. Его зеленые глаза сверкали яростью.

– Он меня не уважил, а счел полезным. Это большая разница. И чем он меня одарил, чтобы счесть его непогрешимым? Позволить погубить ваш дом, как погиб мой, лишь бы не нанести ущерба его хрупкому самолюбию – за то, что он нашел меня… способным?