Карина Вран – Свето-Тень (страница 63)
— Только не торопи меня.
Флинер расслышал мой голос за шелестом волн, и глаза его отразили весь спектр ближайших светил, включая луны, не виденные мною.
— Не надо грязи, я ночевала в своей постели!
Легкое похмелье, внеплановый подъем и ментальные щебетания Фтэрха не вселяли радужных предчувствий о грядущем дне.
Нет, Дайр'Коон меня не отчитывал, напротив, его чрезвычайно воодушевляла выуженная из моего сознания сценка. В ней мы с Флинером в обнимку поднимались по ступенькам перед парадным входом.
— Говорю же, я поскользнулась и вывихнула лодыжку.
Эмоциональный всплеск со стороны Хранителя был мне ответом.
— Да, я бесчестное животное, — согласилась я, давясь от смеха и зевоты. Как бы… Неспроста разбушевался Дайр'Коон, я из врожденной вредности блокировала от него воспоминания прошлого вечера. Может у меня быть своя личная жизнь или нет?! А ногу я и правда подвернула…
Хоть и нечего мне было скрывать от Фтэрха, кроме единственного поцелуя с горьким привкусом, длившегося сотню тысяч лет. Горечь осталась от морской воды, я наглоталась ее, неудачно нырнув. А время… Разве оно не субъективно?..
Десять дней на Ациле пролетели беспечно, красиво и невероятно быстро. Это были хорошие дни: поездки на виноградники, неизменные посиделки по вечерам, прогулки по многоцветию сада. Закаты… Воздух, золотисто-багряным хрусталем разбивающийся о пламенеющее море…
Покой. Душевный, эмоциональный, будто и не было войны, будто руки мои до локтей не покрыла запекшаяся кровь криогов. На Ациле мне удалось забыться.
Мы вернулись на «Странник» к мелодичному, совсем не механическому голову Аны, к причудливым изгибам надвселенной, к беспросветной тягостности грядущего. И Фтэрх, и Флинер утверждали, что шансы окончания войны с Оплотом Кри после сражения в Туманности Тарантул велики, но ни один из них не раскрывал — какой ценой…
Я боялась. Боялась до потери сна и возможности связно мыслить. Я осунулась, почти перестала есть (не хотелось), и ждала катастрофы.
— Ана! — за последние дни я задергала свою кибернетическую подружку.
— Да, Ирина, — с некоторым запозданием отозвалась она. — Какой на этот раз повод для паники?
Мне некому было изливать свои страхи, и Ане пришлось стать исповедницей для съехавшей с катушек истерички.
— Когда все закончится, — (и как я могла забыть?!) — Чтоб никаких сбитых переходов!
— Ты… Откуда знаешь? — опешила машина.
— Не имеет значения, — я отмахнулась. — Самоубийство компьютера — это, конечно, отличный материал для докторской по эволюции Кибернетического Разума, но совершать ты его не будешь.
— Мне больно без него.
— Я знаю. Хотя, слыша нашу беседу, фантасты разбегались бы и бились об стены. Эпично и толпами. Я отомстила за Тиора.
— Кто? — односложно вопросила стенка.
— Мальчик одиннадцати лет от роду. Мы доставляли его с Македонии.
— Это такая шутка? — голос суше пустынного ветра.
— Увы, нет. Ребенок оказался Абсолютным Творцом, поддерживающим блоки такого уровня, что не снились ни мне, ни Флинеру.
Ана долго молчала, а я сидела с подтянутыми ногами, как свернувшийся в клубок котенок, и что тот котенок — бессильная. Мне не утешить Ану, машину, влюбившуюся в человека.
— Жалок ваш удел, люди, если ваши дети начинают убивать, едва встав из колыбели.
— Не суди, — встрепенулась я. — Выслушай. Он обрел Силу много раньше, чем в него вложили императивы добра и зла. Немногие из взрослых совладали бы с такой чудовищной мощью, и с искушениями, что она несла. А научить его было некому. Я искала, Ана, очень дотошно искала упоминания об обладателях подобной Силы. В истории Империи Тод — третий. Предыдущих… обезвреживали… уничтожали, если начистоту, их же учителя совместно с Творцами тех времен, скопом.
— Еще немного, и я начну жалеть малыша. Ирина, ты просто великий оратор, такой талантище пропадает!
— Не иронизируй. Как бы то ни было, Тода больше нет. А ты мне нужна… Будешь нужна.
— С чего ты взяла?
— Знаю.
Бесконечное ожидание убило панику, на ее месте воцарилась апатия.
Последние восемь суток я бессовестно оккупировала второе кресло в рубке управления, почти изжив из нее Кетлера, нового капитана «Странника». Я срослась с этим креслом, дремала в нем, в нем же пила что-то энергетическое, изредка проглатывала какую-то пищу — так же, не вставая с кресла. Одного в нем было не сделать, и пару раз за день приходилось-таки покидать свою вахту, по причине чисто человеческих нужд.
На громадном экране в режиме реального времени снова роились мотыльки. При этом мотыльки в центральной части, плотно сгрудившиеся вокруг затемненного шара, были подсвечены красным, а внешняя сфера с раскинутыми в стороны рукавами-протуберанцами — зеленым.
Алое — криоги, зелень — люди. Сам принцип подсветки бы обусловлен различиями в конструкциях кораблей, но подробнее — к Ане или механикам.
Криоги оставили все, чтобы оборонить свой главный мир. Космические верфи, планеты-сателлиты, спутники-фермы — все было брошено. Как полагало руководство Имперского флота, криоги спасали тетрархов — верхушку религиозной и государственной иерархии Оплота.
Я знала другую причину, значительно более важную. Дети. На Дите находился инкубатор, вне которого заключенные в мягкую оболочку зародыши не могли развиться. Тетрархи умерли бы за своих детей, и не имело значения, от их ли слияний те происходили.
Я знала, но продолжала молчать. Получи это знание флот — и у планеты не останется ни единого шанса уцелеть, они разрушат ее любой ценой, ведь гибель Дита — почти гарантия, что через сотню лет Оплот Кри не возродится в иной отдаленной точке Вселенной.
«Стереть с лица»… Таково было желание Брендона и всего человечества. Но не мое.
«Молчащие мертвые говорят на простом языке. Разорванные в клочья поют одну и ту же песню. Мир для них — это крест на могиле. Война для них кончилась вместе с жизнью»…
У этой реплики из театральной постановки было продолжение, но оно, как и имя автора, растворилось в беспамятьи, как мрак стирает краски дня…
По бездонному ущелью неизменно течет река и тумана, каменные уступы над ним не стали надежнее, но страха низвергнуться в бездну уже не вернуть. Мне больше некуда падать…
Изменница-память насмешливо нетороплива. По крупинкам, по обрывкам воспоминаний, собираю я картину своего падения… Пока — не слишком-то успешно.
Хозяина здешний владений я видела только раз, когда очнулась. После чего? Знать бы самой… Он охнул, проделал странный пасс сведенными кистями рук и… испарился.
С тех пор я в гордом одиночестве слоняюсь от подножий скал к ущелью. И обратно. Иногда идет дождь. И, по-прежнему, тоскливо и натужно завывает ветер.
Все, как и раньше. С одним отличием: теперь я этого не ощущаю.
Давно я тут? Сколько воды протекло по лону клепсидры?.. Вопрошать у тумана — без толку, а в обиталище Стража Границы большой дефицит на прохожих с календарем или наручными часами.
Частенько я ловлю себя на мысли: умерла я или банально свихнулась? Ведь раз я так долго «тут», то «там» — в реальном мире — меня нет, логично же, верно?..
Я пытаюсь разгадать сей ребус, заодно изгаляюсь над собственной эпизодической памятью и взираю на привычные пейзажи. И, как ни странно, пейзажи мне нравятся много больше, чем остальное. Привыкла? Научилась мыслить без привязки к стандартам? Может, прониклась гармонией сверхъестественного?.. Вон, даже стихи начала сочинять…
Бред? Ага. Бездарность? Не удивительно. С катушек съехала? Да кто бы сомневался!
А почему над ущельем нет смены дня и ночи, и никогда не бывает солнца?..
Память вернулась с грозой, в свете острых фиолетовых изломов. Гигантские искровые разряды метались внутри облаков, лишь изредка опаляя землю. Казалось, чернильные небеса с ежесекундно вспыхивающими росчерками вот-вот рухнут.
Грома не было. Воздух отчетливо пах серой. Вот он, сущий небесный ад!
И в этом светящемся безумии, в вездесущем электрическом кошмаре, когда мое сознание было пустым, как оставленная моллюском раковина, а дух — ошеломлен, на меня снизошло настоящее сатори. Пелена «сна неведения» спала, растворилась в ломаных безгромовых всполохах.
Кажется, тогда я начала кричать.
От облака алых искр отделяется одна-единственная, светящаяся пурпурным точка. Сингулярность. Она несется прочь от планеты, уже обреченной на гибель. На мгновение застывают на голопанели как зеленые, так и красные мотыльки. Все — кроме одного.
Еще никому не ясно, что одиночная искра — тот самый переломный момент в противостоянии людей и криогов, что эта крохотная экранная точка способна изменить ход истории Вселенной. И тем не менее, она его изменит.
Спустя удар сердца — оно глухо, замедленно колотит о ребра — за первой вспышкой от окутанного вишневым шара устремляется целый рой, уже не мотыльков — оводов.
Имперская блокада не совершенна, она являет собой крупноячеистую сеть, но алая искра летит не к зазору, ее цель — самый крупный зеленый огонек на той стороне от Дита.