Карина Родионова – Баба Яга и (не) ее оборотень (страница 2)

— Целитель обязан уметь варить зелья, — жестко припечатала Верховная и демонстративно отвернулась, обрывая разговор.

Я вошла в круг сидящих ведьм и уселась, продолжая кипеть от возмущения.

— Ладно тебе, не пыхти, — прошептала Элька, протягивая мне бутылку с мутноватой, пахнущей прелой листвой и спиртом жидкостью. — Вон, хлебни мухоморовки, а то рожа у тебя слишком трезвая и недовольная. Забей на всех… Здраствуйте, госпожа Верховная!

Раиса, проходившая мимо, лишь бросила ледяной взгляд:

— Девочки, умеренность! А тебе, Ягинская, вообще пить не советую.

Я не стала ждать продолжения. Схватив бутылку, я сделала несколько жадных глотков. Горло обожгло, я чуть не поперхнулась от крепости напитка, но через мгновение тяжесть в голове сменилась странной легкостью. Ноги сами потянулись в пляс, а мир вокруг перестал казаться таким враждебным.

Возвращались мы уже на рассвете, когда небо окрасилось в грязно-розовый цвет.

— Тебя куда подкинуть? — спросила Элька, её голос звучал глухо и язык заплетался.

— В город, к городской квартире, — отозвалась я, пошатываясь и пытаясь удержаться на метле.

Полет превратился в сущий кошмар. Метла Эльки, видимо, тоже приложилась к мухоморовке, потому что она летела зигзагами: то резкий взлет вверх, то крутое пике, то внезапный штопор, от которого желудок подкатывал к горлу.

— Меня сейчас вырвет… — простонала подруга.

— Ты свою метлу мухоморовкой не поила? — спросила я, пытаясь удержать равновесие.

— Я к ней всю ночь не подходила!

— Значит, кто-то другой постарался, — вздохнула я.

В итоге меня выгрузили в темной подворотне возле моего дома. У подъезда, как обычно, дежурили двое местных алкашей. Чтобы не вызывать подозрений, я мгновенно приняла образ скромной старушки Марфы. К счастью, ночной воздух и стрессовый полет немного протрезвили меня, и при соприкосновении с твердой землей я почувствовала себя вполне сносно.

Накинув серый плащ, я направилась к дверям. Но у самого входа я замерла. Дверь в подъезд была приоткрыта, а прямо под ней лежало что-то темное, тяжелое и странно неподвижное.

Я наклонилась. Это был кот. Огромный черный мейн-кун с характерными кисточками на ушах. Он лежал без сознания, и его пушистая мордочка была испачкана в чем-то темном. Прикоснувшись к нему, я похолодела: это была кровь. Шерсть слиплась, лапы были неестественно вывернуты.

— Боже… Кто же тебя так? — выдохнула я.

Оставлять его здесь было нельзя. Оглянувшись на соседей-алкашей, я поняла, что помощи от них ждать не стоит — они едва держались на ногах. Тихим, едва слышным шепотом я соткала заклинание левитации. Сделав вид, что бережно поднимаю животное на руки, я почувствовала, как кот послушно парит в воздухе, подчиняясь моей воле.

Затащив бедолагу в квартиру, я в спешке расчистила кухонный стол. Разложив на клеенке окровавленные лапы и с тоской глядя на замершее теплое тело, я поняла: сегодня ночной отдых отменяется. Мне предстояло бороться за эту жизнь.

Глава 3

Роман

Город задыхался в предрассветном тумане, когда Роман почувствовал, как за спиной разверзлась сама бездна. Но бездна была живой, горячей и яростно лающей.

Он мчался по узким переулкам, и каждый его шаг отзывался в ушах тяжелым ритмом сжавшегося от неприятного предчувствия сердца. Сзади доносился не просто лай — это был синхронный, методичный гул стаи, которая не знала усталости. Псы настигали. Их дыхание, тяжелое и влажное, казалось, уже обжигало ему загривок.

Как назло, этот вечер решил сыграть против него злую шутку. Городские улицы, обычно полные лазеек, сегодня превратились в бездушный лабиринт из глухих стен и сплошных заборов. Не было ни подвальных окон, ни открытых мусорных баков, ни щелей в заборе, в которые он мог бы нырнуть, растворившись в тени.

Впрочем, Роман не был из тех, кто привык трусливо прятаться. В его прошлой, до проклятия, жизни он предпочитал встречать врага лицом к лицу. Он знал вкус честного боя, знал, как расправляться с противником, используя каждый дюйм своего превосходства. Но сейчас... сейчас всё было иначе. Проклятая ведьма! Её заклинание вывернуло его суть наизнанку, превратив грозного воина в жалкое, мелкое существо, задыхающееся от опасения за свою жизнь. Каждое движение отзывалось в теле странной, липкой беспомощностью.

Псы были уже совсем близко. Он чувствовал их присутствие кожей: зубы, острые как бритвы, почти сомкнулись на его задней лапе. В последний, отчаянный момент, когда инстинкт самосохранения пересилил агонию, Роман резко вильнул в сторону. С невероятным для его нынешнего состояния усилием, он вцепился когтями в кору ближайшего дерева и рванул вверх, карабкаясь по ветвям, словно одержимый.

Внизу замерла стая. Они не ушли. Псы обступили ствол, кружа в хаотичном, яростном танце. Их рычание вибрировало в самом воздухе, а лай бил по ушам, словно удары молота. Роман, тяжело дыша, смотрел на них сверху вниз. В груди клокотало нечто чуждое — не привычный рые, а яростное, кошачье шипение. Он сам не понимал, откуда взялся этот звук, но его горло само выталкивало этот протестующий, свистящий звук.

Он затаился на ветке, чувствуя, как дрожат мышцы. Спускаться было самоубийством. Сидеть здесь — значит медленно умирать от голода и жажды, но это был единственный шанс не стать чьим-то ужином прямо сейчас.

Тишина, наступившая после затишья в лае, была обманчивой. Внезапно небо над ним словно раскололось. Огромная, иссиня-черная тень спикировала сверху. Это был ворон — массивный, с тяжелым клювом и глазами, полными первобытной злобы. Птица с силой ударила его в макушку. Боль была ослепляющей.

Роман, охваченный вспышкой гнева, попытался вцепиться зубами в наглую птицу, но ворон был слишком ловок. Он взмыл выше, сделал крутое пике и снова обрушился на него, нанося точный, болезненный удар. Последней каплей стало то, что тонкая ветка, не выдержав веса тела и резкого движения, хрустнула.

Мир перевернулся. Роман полетел вниз, и в этот момент из его горла вырвался вопль — не кошачий, а нечто среднее между человеческим криком и ультразвуком, от которого заложило уши. Он летел прямо в пасть к радостным псам, которые уже приготовились к пиршеству.

Удар о землю был сокрушительным. Множество клыков впились в его израненную, мохнатую шкурку. Боль была повсюду: в каждой клеточке, в каждом волоске. Но даже в этом аду Роман не собирался сдаваться. «Вы за это дорого заплатите!» — пульсировало в его сознании. Он извивался, кусался, царапал морды нападавших, вкладывая в каждое движение всю ненависть, на которую был способен.

Но силы были слишком неравны. Тьма начала подступать к глазам, когда внезапный, резкий звук разорвал ночной воздух.

— Это что тут происходит? Опять бродячие собаки! — раздался грубый мужской голос.

Послышался сухой щелчок, за которым последовал оглушительный грохот выстрела. Это было травматическое оружие — звук был резким, пугающим, но не смертельным. Псы, взвизгнув от неожиданности, мгновенно разлетелись в разные стороны.

Роман, едва находя силы дышать, попытался сфокусировать взгляд на фигуре мужчины в форме полицейского. В тусклом свете фонаря он почти ничего не мог разглядеть. Человек стоял над ним, но не сделал ни шага навстречу. Возможно, он решил, что кот уже мертв, или просто не захотел связываться с окровавленным комом меха.

Полицейский ушел, его шаги затихли вдали. Роман остался один. Он начал ползти. Куда? Зачем? Он не знал. Единственным двигателем была слабая, едва теплящаяся искра надежды, которая шептала: «Двигайся. Если остановишься — конец».

Он полз по асфальту, по грязи, по обломкам, пока не уперся в холодную преграду. Это была дверь подъезда. Он ткнулся в нее носом, чувствуя, как силы покидают его. Осознание неизбежности накрыло его тяжелой волной. Тьма, до этого лишь подступавшая, наконец поглотила его целиком.

Пробуждения были короткими и мучительными. Каждый раз, когда он выныривал из беспамятства, его окружал мягкий, убаюкивающий голос.

— Ну-ну, маленький, не дергайся... — шептала женщина. — Я лишь зафиксирую твои сломанные лапки. Заживут, как миленькие!

«Маленький». Это слово резало его самолюбие сильнее, чем когти собак. Он не был маленьким, он был... другим. Но он не нашел в себе сил возразить. Тело само реагировало на боль, дергаясь в конвульсиях, которые он не мог контролировать.

Затем в его рот влилась какая-то жидкость. Вкус был отвратительным — горьким, металлическим, с привкусом трав.

— Сейчас ты уснешь, будешь спать и выздоравливать, — пообещал голос. И Роман снова провалился в бездну.

Но когда он проснулся в следующий раз, его охватил новый, еще более жуткий ужас. Он не видел ничего. Вокруг была абсолютная, непроницаемая тьма. Это было странно: даже в самые темные ночи его зрение ночного хищника позволяло различать очертания предметов. «Я ослеп?» — эта мысль парализовала его. Он попытался шевельнуться, но резкая вспышка боли в боку заставила его зашипеть.

— Тихо, тихо, малыш! — снова этот голос. — Не двигайся, тебе пока не надо. Я намазала тебя обезболивающей мазью, но шевелиться всё же не советую. Лучше еще поспи!

Снова горькая жидкость в горле. Снова сон.

В эти дни время потеряло смысл. Роман пытался принюхиваться — это был его главный инструмент познания мира. Но запахов не было. Темнота и отсутствие обоняния пугали его больше, чем раны. Для него мир запахов был картой, историей, источником информации. Без него он превратился в слепого следопыта в пустоте.