Карина Ли – Развод. Пока смерть не разлучит...вас! (страница 9)

– Я не знаю, верю ли я полностью… – призналась я, – но я хочу верить. И именно поэтому я молчу для Ильи. Ему сейчас нельзя знать ничего. Именно поэтому ты всё ещё тут, Максим. Если бы не верила, давно были бы бумаги на развод поданы.

Мы сидели молча. Внутри меня ещё оставалась боль, ещё крутились мысли, но было и облегчение: наконец, шаг за шагом, мы двигались к правде. И я чувствовала, что возможно, любовь, доверие и наша семья ещё не потеряны.

 

Глава 10

Я сидела в кабинете салона, листая документы в ноутбуке. Все сотрудники давно ушли, салон пустел, а лёгкий запах эфирного масла оставался после процедур. Я собиралась уже закрывать ноутбук и уходить домой, когда вдруг дверь распахнулась.

Она вошла. Та самая девушка. И в руках у неё был… пистолет.

– Я же просила тебя просто уйти! – произнесла она жёстко, голос звучал холодно и хищно. – Почему нельзя просто свалить с горизонта и дать Максиму жить нормально со мной? Создавать семью!

Я встала, как по команде, но сердце замерло. Руки застыли в воздухе.

– Ты что творишь?! – выдохнула я, стараясь не показывать дрожь. – Опусти оружие!

Она рассмеялась, злой, почти сумасшедшей улыбкой.

– Почему нужно умереть, чтобы понять, что он не твой? – сказала она, делая шаг вперёд. – Видимо, развод для тебя, милая, недостаточен. Нужно больше — смерть. Только так я заставлю тебя оставить его в покое.

Я вздрогнула, ощущая, как паника подступает к горлу.

– Я буду любить его, оберегать, утешать, – продолжала она, делая угрожающие шаги ближе, – а ты будешь гнить в земле, хотя могла бы просто жить без него.

Я сжала кулаки, пытаясь найти хотя бы крошечное рациональное зерно внутри ужаса.

– Жалко, конечно, что папочка мой жест не оценит, – она улыбнулась с издёвкой, – он так хотел тебя себе. Баба умная, говорит, с головой, красивая… но ничего, другую найдёт.

Я почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Каждое слово, каждый её жест били в меня, как холодный нож.

– А ведь мы могли просто быть счастливы, – продолжала она, голос становился почти шёпотом, полным одержимости. – Ты с моим папочкой, а я с Максимом твоим…хотя нет, моим.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. В голове пронеслось: что делать? как выбраться? как выжить?

Я пыталась дышать ровно, мысли скакали: крикнуть, броситься, выбежать… или попытаться убедить её, что это ошибка.

– Пожалуйста… – выдавила я сквозь дрожь, – отпусти оружие. Мы можем решить всё по-другому. Без… этого.

Она смотрела на меня, и её глаза были как лед. В них не было страха, только решимость и одержимость.

– Нет, милая… – сказала она, медленно опуская руку с пистолетом чуть вниз, словно проверяя мою реакцию, – нет пути назад. Ты уже слишком поздно вошла в игру, которую сама не понимаешь. Вас разлучит смерть, а нас она соеденит.

Я поняла, что любое резкое движение может быть последним. Но внутри что-то зашевелилось: стальная часть меня, которая не хочет умирать, которая хочет жить.

– Я не дам тебе забрать мою жизнь так просто, – сказала я тихо, но твёрдо. – Ты можешь быть сильной, но я тоже не сдамся.

Она прищурилась, словно изучала меня. Её губы искривились в улыбке:

– Посмотрим, милая. Посмотрим…

В этот момент мой разум начал метаться: искать выход, звонок, что угодно. Но на первый взгляд — это было только я и она, и пистолет, направленный прямо на меня.

Я поняла одно: мне нужно действовать, но осторожно. И внутренний голос шептал: это испытание на выживание — но ты должна остаться живой, чтобы бороться за всё, что тебе дорого.

Я слышала, как у меня в ушах звенит — не от выстрела, а от того, что мир вдруг сузился до этой комнаты, до её лица и до тяжести холодной стали в её руке. Дыхание получилось коротким и ровным — потому что паника убивает рассудок, а мне нужно было думать.

Она стояла прямо напротив стола, где ещё минуту назад лежали мои записи и журнал записи клиентов. Пистолет блестел в её ладони, и каждое движение тени на нём казалось мне предвестником грома. Её глаза — зелёные, или, может, серые — сияли безумным светом. Она была молода, да, но в этой младости не было наивности — была ожесточённость и решимость, от которой мороз по коже.

Я знала, что никакие резкие движения, никакие слова агрессии не помогут. В фильмах часто показывают ярость, крики, героинь, которые с пеной у рта ломают «врага». На деле всё иначе: у меня не было ни сил, ни права на ошибку. За моей спиной — люди, дом, прошлое, которое могла разрушить она и этот выстрел. Я не хотела, чтобы в последние секунды моей жизни в голове крутились обрезанные кадры счастливых лет.

Я вытянула руки перед собой, ладони вверх — жест, который очень редко спасает от пистолета, но иногда работает, потому что человеческий зверь слышит признание. Голос я сделала ровным, почти нежным, потому что в нём была моя единственная надежда — чтобы она услышала больше меня, чем оружие.

— Положи его, — сказала я тихо. — Положи, и мы поговорим. Я слушаю тебя и твои условия.

Она хмыкнула, усмехнулась сквозь зубы, и это был не смех, а скрежет.

— Не надо притворяться доброй, — прошипела она. — У меня есть право требовать своё. Ты всё украла у меня. Ты — часть этой семьи, ты — часть его прошлого. Ты не заслужила быть с ним…

— Хватит, — сказала я, пытаясь удержать голос от дрожи. — Сядь. Давай мы сядем и поговорим. Я не против тебя услышать.

Она смотрела на меня, держа дистанцию. Казалось, она ждёт подвоха в моих словах. Но в её взгляде мелькнуло сомнение — и это был тонкий, но важный треск в её броне. Может, она устала от чужой правоты, может, у неё и впрямь были сомнения, но что-то в моём спокойствии заставило её замедлиться.

— Почему бы тебе не уйти было когда я предлагала? — выпалила она вдруг. — Почему нельзя просто исчезнуть? Что тебе мешает уйти, любовь, деньги? — Слова катились потоком, сладко-ядовитые.

Я сделала шаг, не приближаясь слишком быстро. Пусть это будет, скажем, акт доверия. Я хотела, чтобы она увидела меня не врагом, а женщиной, и чтобы противостояние стало разговором, а не приговором.

— Потому что у меня был выбор, — ответила я. — И я выбрала борьбу, за этот брак. И я не буду убегать, когда кто-то принёс в нашу семью разрушение. Но я слушаю. Скажи, что ты хочешь, честно.

В моих словах не было ни обвинения, ни лицемерия — только факты, но сказанные мягко. Может, это и было моей стратегией — не ломать её, а дать ей возможность ломаться самой. Часто люди с оружием хотят, чтобы их услышали; им важно выплеснуть. Я знала это интуитивно, знала, что слова иногда действуют сильнее пуль.

Она замолчала. Дыхание её стало прерывистым, как будто внутренний бой шел уже не между нами, а внутри самой неё. Глаза потускнели, и впервые я увидела не только злость, но и боль — ту самую, что рождает безумие.

— Он говорил мне, — прошептала она наконец. — Он обещал уйти. Сказал, что любит. Сказал, что мы будем вместе. Я ждала. Ждала и верила. А теперь… — её губы задрожали, и на мгновение оружие опустилось.

Я не кричала «положи!», не делала резких жестов. Я видела у неё трещины. Видела, что у неё ещё есть разум. Это был шанс — тонкий, как волос.

— Подожди, — тихо сказала я. — Скажи ему это сейчас. Позвони ему. Попроси, чтобы он сказал тебе правду. Позвони ему, чтобы он сказал тебе в глаза, что ты права. Пусть скажет это при мне и я уйду в сторону.

Её руки подёргались. Она резко отвернулась, словно звуковая волна рвала её. Но в её движениях была и нерешительность. Я поняла, что моя фраза — ловушка, но не смертельная: если она позвонит, всё станет яснее. Если она сделает резкий шаг, то, может, этот шаг спасёт меня — от неё или от самой ситуации.

Она подняла телефон, руки дрожали. Я услышала, как её дыхание стало громче, как пальцы выбирают контакт. Я не знала, кого она собиралась звонить — возможно, Горскому, может, кому-то другому. Но её глаза, опять-таки, летали по комнате в поисках опоры.

— Мелкая стерва, которая все еще думает что важна в его жизни и что может управлять всеми и всем.

— Лена? — голос едва слышно, издалека, но он был тот самый, которого я знала всю жизнь.

Я поняла по интонации: это Максим. Его голос дрожал, но в нём были — тревога, страх и желание всё исправить. Он говорил тихо, не желая навести панику, но слышимость была достаточной, чтобы девушка дернулась.

Она резко развернулась и подняла оружие, но уже не так уверенно. Её глаза метнулись на дверь, где стоял он —в сером костюме, с лицом, словно выжатая из него вся сила. Я увидела, как в его взгляде вспыхнула надежда и ужас одновременно.

Максим шагнул внутрь, не делая резких движений, но его присутствие само по себе было центром событий. Я видела, как он замер, держит руки перед собой, как будто пытается показать, что он не угроза. Его голос был приглушён, но отчётлив:

— Положи, пожалуйста, оружие. Я тут. Я хочу разобраться.

Девушка смотрела на него — и в её глазах мелькнуло что-то новое: осознание, или может, разочарование. Она будто увидела два варианта будущего: тот, который она представляла с ним, и тот, где он — в её нынешней реальности, которая вдруг оказалась сложнее её страхов.

И в этот момент, едва заметно, её рука опустилась. Она разрыдалась врываясь в горький плач, тот, который выливает на свет всю боль молодости и растерянности. Её тело задрожало, плечи дрогнули, и она упала на кресло, обхватив голову руками.