Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 71)

Господи. Вот что значит сын вырос. Уже не только врёт плохо и ест много. Уже видит.

— Это хорошо или плохо? — спросила я.

— Хорошо, — ответил он сразу. Потом чуть помолчал и добавил: — Я рад, что ты снова улыбаешься, мам.

Вот тут мне пришлось отвернуться к салату, потому что в горле стало предательски тесно.

От простоты.

Взрослые вообще часто убиваются об простые фразы сильнее, чем об самые страшные.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Так что? — не отставал он, но уже с осторожной улыбкой. — Есть кто-то?

Я покосилась на него.

— А если есть?

— Тогда… — он задумался и вдруг стал очень серьёзным. — Тогда главное, чтобы он был не такой, как отец.

Я замерла.

Салатная ложка у меня в руке стала вдруг слишком тяжёлой. Я повернулась к нему. Он сидел за столом, уже совсем не мальчик, смотрел прямо, без подростковой драмы и дешёвого интереса. Просто как человек, которому важно знать, что мать не наступит снова в ту же яму.

— Нет, — сказала я спокойно. — Не такой.

Антон кивнул. Будто этого ему и было нужно.

— Тогда всё нормально, — ответил он и потянулся за хлебом.

Я смотрела на него и думала, что, наверное, именно вот в такие моменты понимаешь: самое страшное уже позади. Не потому что боль ушла. А потому что у тебя с ребёнком снова появилась честность. Просто он и я. И нормальная, тяжёлая, взрослая правда.

Про Лену я узнала почти случайно.

Вита позвонила мне в середине рабочего дня с тем особым тоном, который бывает у неё, когда бухгалтерская информация внезапно пересекается с человеческим цирком.

— Так, — сказала она без приветствия, — у меня для тебя две новости. Одна скучная, одна вкусная.

— Давай сразу вкусную, — ответила я, откидываясь в кресле. — У меня контракт на сто страниц и ноль моральных сил быть зрелой.

— Леночка твоя, кажется, всё.

Я даже не сразу поняла.

— В смысле “всё”?

— В прямом. Исчезла из периметра. Совсем. В офисе её нет давно, у общих знакомых тоже. Говорят, папаша её переключил девочку на другой проект. Или вообще вывез подальше, чтобы не отсвечивала. И, судя по тому, как быстро тема заткнулась, беременность там либо не подтвердилась, либо была из той же серии, что и её великая любовь.

Я молчала секунду, две.

И всё.

Никакого торжества. Никакого желания победно выдохнуть.

Просто странное, сухое: ну вот и кончилась ещё одна большая страсть .

— Поняла, — сказала я. — Спасибо за доклад с фронта.

— Ты как-то без огня, — заметила Вита.

— А что, я должна свечку поставить за упокой их чувств?

— Ну хотя бы морально перекреститься.

Я усмехнулась.

— Вит, знаешь, мне уже всё равно. Она была не любовью всей его жизни, а симптомом. Симптом исчез. Болезнь осталась.

— Вот это сейчас было красиво, — одобрила она. — Ладно, работай, мать. Я просто знала, что тебе надо это услышать.

Надо ли?

Наверное, да.

Хотя бы для того, чтобы ещё раз убедиться: ни одна из этих женщин не стоила того ада, который он устроил себе, мне и сыну. Всё это вообще не было про любовь. Про похоть, про тщеславие, про возраст, про дурь, про жадность до собственного удовольствия — да. Про любовь — нет.

***

Встреча с Димой случилась не по плану.

Наверное, именно поэтому и оказалась по-настоящему последней.

Я выходила от нотариуса после очередного рутинного финала — ещё одна бумага, ещё одна подпись, ещё один кусок когда-то общей жизни окончательно становился юридически мёртвым. День был серый, уже холодный, который одинаково противен и богатым, и бедным.

Я спустилась по ступенькам, достала телефон, чтобы вызвать машину, и увидела его.

Дима стоял у своей машины чуть в стороне.

Трезвый.

Вот это я поняла сразу. Не по лицу даже — по осанке. Он стоял не как человек, которого качает, а как тот, кто долго собирал себя по кускам, чтобы прийти на этот разговор без запаха виски и без жалости к самому себе.

На нём было тёмное пальто, шарф, руки в карманах. Выглядел он хуже, чем раньше, и лучше, чем в ту ночь у моей двери. Сдержаннее. Суше. Старше. Как будто за эти месяцы с него вместе со слоем самоуверенности сошла ещё и та мужская глянцевая плёнка, которой он так долго был обтянут.

Я остановилась.

Он подошёл не сразу. Дал мне секунду, две, будто и сам понимал: я имею полное право развернуться и уйти.

Но я не ушла.

Не потому что хотелось. Потому что внезапно поняла: всё. Вот сейчас оно и закроется. Разговором, после которого уже не останется ничего недосказанного, что могло бы потом по ночам грызть меня изнутри.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Пауза между нами была не неловкая. Плотная. Как между людьми, которые слишком многое знают друг о друге и уже не могут прятаться за мелкий светский мусор.

— Я не задержу тебя надолго, — сказал он.

— Хотелось бы.

Он кивнул.

— Справедливо.

Мы стояли у нотариальной конторы, мимо проходили люди, кто-то курил у крыльца, кто-то смеялся в телефон, и во всём этом обычном городском фоне наш разговор почему-то казался особенно настоящим. Просто двое взрослых, которые дошли до конца собственной катастрофы и теперь стоят на остывшем пепелище.

— Я хотел сказать тебе нормально, — начал он. — Не пьяным, не у двери, не как тогда. Нормально.

Я ждала.

— Я хотел, чтобы ты любила меня даже после измен. Я всё испортил, — сказал он. — И понял это слишком поздно. Не в тот момент, когда ты ушла. Не когда подала на развод. Даже не когда Антон начал смотреть на меня как на чужого. Позже. Когда от меня начало отваливаться всё остальное и я вдруг понял, что важное уже отвалилось раньше.

Я смотрела на него и не перебивала.