Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 16)

— А что было бы, если не принял?

— Ты бы осталась должна.

В обычное время я, наверное, что-нибудь съязвила, но так плохо, как сейчас, я не чувствовала себя давно.

— Что с твоей грудью? — спросила я.

Мо, не торопясь, обернулся. Одной рукой он по-прежнему держался за середину груди, второй упирался в край витрины, пачкая её кровью. Уголки его губ дёрнулись. Я не поняла, от боли или в попытке улыбнуться, чтобы показать, что это не важно.

— Один удар я пропустил.

Я внимательнее посмотрела на одежду рядом с прижатой ладонью. Пуговица сорвана, отвороты наружного и внутреннего одеяния беспорядочно разъехались, но ни намёка на открытую рану и обильное кровотечение. И всё-таки я уточнила:

— Ты ранен?

Мо отпустил витрину, как-то уж слишком медленно передвинул левую руку к поясу и подцепил пальцами одну из подвесок.

— Инфу не даёт нанести резкий удар остриём, — Мо задумался, подбирая слова, — как будто тупит.

Я кивнула, давая понять, что идея ясна. Очевидно, что инфу — название подвески, и её задача каким-то образом смягчать удары колющего и режущего оружия.

— Но тот воин был силён, а на мне нет, — Мо снова задумался, — другой одежды.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Ты говоришь о броне, — подсказала я, — которая защищает тело?

Мо кивнул.

— А что с рукой?

Мо отпустил подвеску, осторожно поднял руку выше и, продемонстрировав залитую кровью ладонь, невесело усмехнулся. По диагонали ладонь расчертил порез, похожий на ножевой.

— Забылся. В ближнем бою меч удобнее держать за лезвие, но нужен был другой меч.

Я предупреждающе вскинула руки. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось знать, каким образом Мо уничтожает врагов.

— Я поняла.

С минуту мы молча смотрели друг на друга, после чего Мо повернулся к витринам и продолжил искать таинственный предмет. Ситуация становилась абсурдной. Мне хотелось сесть или лечь, снять испачканную одежду, а лучше сжечь, забыться, убежать — что угодно, лишь бы всё не оставалось так, как сейчас. Моё тело зудело от желания всё изменить. «Изменить... — опасная мысль опалила сознание светом. — Можно ведь всё изменить».

Глава 11. Комната

— Мо Дань-Нин, — вкрадчиво спросила я, ещё не понимая, как уговорю его поступить по-моему, — что ты ищешь?

— Юйсян — по-вашему, колокольцы грядущего.

Ни одно из произнесённых названий не было мне знакомо.

— Как они выглядят? — уточнила я. — Я знаю все экспонаты в этом зале и бо́льшую часть внизу.

— Девять маленьких колоколов на длинных нитях. На каждом своя стихия.

— Скреплены между собой?

— На большом кольце.

И так знала, что ничего похожего в музее не видела, но для верности порылась в памяти, припоминая экспонаты фонда.

— Можешь не искать, их здесь нет.

Внешне ничего не изменилось, но я ощутила, что Мо снова напружинился.

— Надеешься меня обмануть, — произнёс он предостерегающе.

Я уже преодолела однажды эту преграду, второй раз оказалось не так страшно. Сделала шаг, положила руку на плечо Мо и слегка потянула. Когда он повернулся и посмотрел на меня, повторила:

— Мо Дань-Нин, их здесь нет. Если бы увидела хоть раз, помнила. Мы можем посмотреть в запасах фонда, но давай для начала перевяжем твою руку.

Карие глаза — тёмные, почти до черноты — долго и упрямо изучали мои. Это мгновение здорово напоминало момент, когда я просила передать мне аметист, чтобы сбежать от барсорога. Меня так и подмывало сказать: «Просто доверься», — но чувствовала, что слова излишни. Да и кто я такая, чтобы просить доверия: по одной из заповедей Старцовых доверять можно только себе, а я к тому же до недавнего времени носила за пазухой булыжник, поджидая удобного случая огреть им Мо.

— Куда нужно идти?

Я заметила, что давно сдерживаю дыхание.

— На нижний этаж. Подожди у двери, я верну всё на место и выключу свет.

Старательно изображая беззаботность, я прошла к витрине с драгоценностями, чтобы спрятать кольцо. Всё остальное может подождать, но такие экспонаты оставлять на виду нельзя даже в пустой комнате — ещё одно правило, вбитое в меня папой. Мо пошёл к выходу первым, я видела, как, идя по залу, он вполоборота повернул голову. Бокового зрения вполне достаточно, чтобы заметить крупное кольцо на пустой стеклянной крышке. Но какие бы мысли ни посетили Мо, говорить он ничего не стал, задерживаться тоже. Спрятав кольцо и закрыв витрину, я забросила ключик в принесённый Мо мешок. Ключик ударился обо что-то, издав характерное стеклянное «дзынь». Я заглянула внутрь мешка. Мо собрал разбросанное по крыльцу содержимое сумки, в том числе бутылочку с зельем-замком. Теперь стало ясно, для чего он задержался. Неожиданная и неуместная галантность, которая чуть не стоила ему жизни. Чёрный человек по-прежнему оставался сплошной загадкой.

В фонд я его не повела — успеется. Может быть, обойдётся, и нарушения этого правила удастся избежать. Валерка не случайно сердился на меня из-за фонда. Пускать посторонних в дом и фонд строжайше запрещалось, и я всегда неуклонно следовала запрету. Но святая святых для папы — фонд. И если уж жертвовать установленными порядками, то лучше чем-то меньшим.

Дверь в мою новую «квартиру» немного косила, из-за чего открывать её приходилось рывком. Дёрнув за ручку-скобу, я заныла. Отдало в плечо.

— Что с тобой? — спросил Мо.

— Да забей. То есть, не обращай внимание. Жить буду. А ты сядь за стол и постарайся всё кругом не закапать, пока я достаю бинт.

Не знаю, как много Мо понял из моей речи, но послушно прошёл до стоявшего по диагонали от входа стола и сел на одинокий стул. Больную руку держал над столом, сам при этом осматривал комнату. Мне стало неудобно. Валерка и тётя Надя, конечно, заглядывали через порог, но им было известно, почему я живу в полуподвальном помещении без окон с сыплющейся со стен побелкой, — их не удивишь. А вот посторонних людей я принимала здесь впервые.

Аптечка хранилась на самом верху подвесного кухонного шкафчика. Я вытащила из-под стола табурет, поставила перед крошечной кухней и залезла. Кухня состояла из трёх напольных ящиков-столов, дачной электроплитки, того самого подвесного шкафчика и полки со всякой всячиной. Мо, сидевший через узкий проход на полтора человека, с интересом наблюдал за мной. Я спустилась, держа оранжевую клеёнчатую коробку с красным крестиком на крышке.

— Давай сюда, — потребовала я руку Мо, когда устроилась на табурете с торца стола, а к аптечке добавился пластиковый тазик для мытья посуды, ковшик и чистое полотенце.

— Ты умеешь лечить? — Мо не спешил доверить мне себя.

— Только простые болезни, вроде простуды, — мой ответ не понравился. — Слушай, — начала я выходить из себя, — порез промыть только безрукий не сможет. Или боишься, что я тебе отравлю? Поздно спохватился.

— Как это понимать?

Я поджала губы — вот кто тянул меня за язык? Взгляд Мо снова сделался собранным, а ведь только-только стало полегче. Опять юлить и обманывать? За прошедший вечер я исчерпала все запасы лжи, сейчас сил не хватит даже ребёнка убедить, что Дедушка Мороз не выдумка.

— Давай так, — я отодвинула тазик и ковш к стене, приняла позу школьницы и приготовилась к долгому разговору, — я рассказываю правду тебе, а ты мне. Честный обмен.

Мо согласия не дал, но оно и не требовалось. Катись всё... Кто не рискует, тот не пьёт. Ни шампанского, ни «Байкала», ни колы.

— Мне было страшно, — начала я.

Пока я рассказывала, как и почему хотела его прикончить, Мо блуждающим взглядом изучал содержимое открытой аптечки, но я не сомневалась, что при этом он неотрывно следит за мной.

— Всё, теперь ты знаешь, — закончила я. В который раз за эту ночь меня стало потряхивать: как, оказывается, сложно сознаваться в содеянном, изображая при этом спокойствие. — Дашь мне свою руку?

Мо молчал, и от этого молчания мне становилось нехорошо. Нет так нет. Я собиралась встать.

— Вот яд, последний дар моей Изоры, — слова Мо меня остановили. — Осьмнадцать лет ношу его с собою. И часто жизнь казалась мне с тех пор несносной раной. И сидел я часто с врагом беспечным за одной трапѐзой, и никогда на шёпот искушенья не преклонился я, хоть я не трус, хотя обиду чувствую глубоко, — Мо повернулся в мою сторону, оторвал руку от груди, сложил вместе со второй рукой и изобразил что-то вроде поклона, как тогда для хозяйки постоялого двора. — Я благодарю тебя, Фиолетта Старцова, что сохранила мою жизнь.

Челюсть у меня поехала вниз. Он благодарит меня за то, что я хотела его убить и передумала. Признаться, я ожидала другого. На такое даже «пожалуйста» не ответишь.

— Я не знаю, как принять твою благодарность, так что давай сюда руку, пока не истёк кровью, — проворчала я, стыдливо опуская глаза и придвигая к себе тазик.

Про истечение кровью я преувеличила. Рана уже стала подживать, но любое неосторожное движение вскрывало её заново. Вода, полотенце, перекись, бинт — мне было чем заняться, и это занятие позволяло не говорить и не отрывать глаз от некрупной и как будто не совсем мужской кисти. Зато заговорил Мо.

— Сначала ты боишься, потом ненавидишь, жаждешь отомстить и вдруг врачуешь. Ты удивляешь, Фиолетта Старцова. Есть в тебе что-нибудь постоянное?

— А в тебе? Сперва ты унижаешь, потом спасаешь, а в конце благодаришь за то, за что не благодарят, — ответила я под стать ему , но всё ещё глядя на свою работу.