Карина Иноземцева – Жена колдуна — сама ведьма (страница 20)

— Чертова баба, — начал плеваться волосатый нечесанный урод.

— Вы купатся идете?

Раз ему все подают, то я его хоть отмою, а то вшей разведет и по местным свою "волоснявую рать" пустит. Бегай потом, полынью мойся и гребнем на дворе по ветру вычесывайся.

Мужичек с ноготок губами повозил, глазищами поглазел, руками бороду огладил.

— А коли истопишь, пойду, — чавкнула образина и важно направилась в сторону бани.

— Воды себе наноси, — крикнула ему в спину. — Тут тебе не таверна и за спасибо я горбатиться не собираюсь.

Дед споткнулся, обернулся и такое обидчивое выражение лица было, будто я его последних трусов лишила.

— За спасибо, я вас во дворе обмою только, — добила я мужика привыкшего жить на "подаяния".

— А рясу мою помоешь? — прочвакало это нечто.

— Корыто с мылом дам, сам думаю справишься. А мне некогда святошам вшей с клопами гонять. Пусть им их бог вездесущий помогает и спинку обмывает.

— Черен твой язык, ведьма! — рыкнула на меня эта рожа. — Проклятье на твоем роду вечным будет коли к церкви святой свой лик не обратишь.

— Ну нет, я к такому попу на версту не подойду и на столько же церковь его обходить буду. Бога твоего Единого ниво что ставить не будут, коли ты только по сеням ползать будешь и самогон у мужиков таскать.

Я взяла пузатую тыковку и опять отдала все внимание Худобеду.

— Купаться будешь?

— У тебя бочка в предбаннике стоит, там охленусь.

— Эээ, нет, дорогой, — отложила овощь и закатав рукава подошла к попу, — если купаться, то до скрипа и насекомых твоих потравим!

Когда вечером вернулась Ульяна с Марьяшей то испугались тощего лысого дядьки, который свернулся клубочком на лавке. Худобед дрых без задних ног и не слышал никого и ничего. Я ему отвар специальный дала и заговор прошептала, чтобы его от самогона воротило, как от чертей, которых он кликает. Спит теперь поп, сил набирается.

— Семислава, а ничего что ты святошу под крышу свою пустила? — тихо вопрошала Ульянка и стругала сахарную свеклу.

— О чем ты? — спокойно рублю тыкву и самые сладкие кусочки отдаю дочке.

— Ты своих богов славишь, а он о Едином проповедует, — она выразительно посмотрела в мои глаза.

Усмехнулась. Странным ей мир мой кажется. Далеким и чужим.

— Мои боги это мои родители. Они жизнь роду людскому дали, научили как с ними разговаривать и как на земле жить. Тех, кого ты называешь "моими богами", я почитаю как начальников Рода. Кровь Их в нас бежит и думы наши на Их похожи. Как я могу сравнивать Отца своего, который с рук меня кормил и мужика, который сказки только умел рассказывать и кару нести?

— Не страшно тебе, баба, богохульничать? — встал лысый поп со своей скамеечки.

Разбудили мы касатика. Видно, отдохнул он всласть. Теперь зыркает по сторонам своими выпученными глазенками и шипит беззубым ртом. Марянку испугал, та в мои ноги вжалась.

— Бог Единый сына своего на землю послал, чтобы грехи наши смыть кровью его! Не пожалел кровиночку свою. Отдал в руки безбожников. Тем, кто Роду, тьфу ты, поклоняется!

— Хорошо, пусть так, — спокойно произнесла я, поглаживая головку дочки. — Если он хотел остановить греховные пороки, то почему у нас до сих пор есть смертная казнь? И брат на брата вновь войной идет? А разбойники безбожно над телами жертв своих глумятся? Значит, грех не смывался и род человеческий живет так же как и до пришествия сына божьего. Значит, не изжить эту червоточину в наших умах — это гораздо глубже, чем твой Бог смотрит. Не под силу ему с нашими грехами и болезнями справится.

— Грех людской Велик! Потому что чертовщины подобной тебе много. Вы в разумы народа тьму свою пускаете и сердца людские извращаете! — закричал поп и внезапно осекся.

В хату вошел Радим. В дверь прошел поклонился и к ведру пошел помыться. Поп постарался вжаться в стену, будто не хотел и вовсе здесь оказаться.

Интересная реакция.

Поднесла мужу полотенце и спокойно приняла его обратно. Взгляд Радима указал на Худобеда.

— Он чумазый, как поросенок ходил. Пришлось его стричь и брить, — призналась я. — Жалко старика.

— Да я молод! — воскликнул поп и тут же осекся, когда Радим подошел к столу. — Мне годков тридцать, почитай и не жил вовсе, — тихо пропищала "мышка" из уголка.

— А женки у вас все же нет! — припечатала Ульяна и поставила дымящийся котелок с картошкой со шкварками. — Для жениха вы вовсе староваты, — добила его содержанка.

Радим принялся хлеб ломать, а я тарелки принесла и дочку на лавку усадила. Марьянка отцу на коленки забралась и грозно позыркивала из-за могучего мужского плеча на попа. Пару раз даже язык ему показала. Тот сидел молча, жевал горбушку и делал вид, что курносая малышка его никак не волнует.

Ели неспешно. Радим молчал. Митор стучал ложкой и вылизывал крынку с простоквашей. У него просто зверский аппетит, по сравнению с щуплым тельцем.

Ульянка ела медленно, но заглатывала много, а я старалась не сильно прижиматься к мужнему боку и тихо завидовала дочке. В последнее время у меня повысилась чувствительность тела рядом с супругом. Что не прикосновение, то меня в жар кидает, либо молния от макушки до пяток прошибает.

— Церковь через два дня готова будет, — в конце трапезы объявил благоверный.

Его рука под столом мою нашла и наши пальцы сплелись воедино. Он осторожно стал поглаживать мою ладошку, а я почему-то стала улыбаться, как дурочка.

— Во славу Богу Единому храм построил а в дом свой безбожницу привел, — вякнул поп.

— Иди, поп, отсюда, — порекомендовал ему Радим. — В чужом хозяйстве рот не смей открывать, — тихо рыкнул на него мой супруг.

А сам безбожные дела творил под столом с моими руками.

Мужские пальцы ласкали мою кисть и гладили каждый миллиметр моей руки. Жар от его ласк сжигал мои щеки. Я отводила взгляд. Митор во все глаза смотрел на нас.

— Папа! — пропищала Марьянка и подпрыгнула она его коленях.

— Складушка, — разулыбался мужчина и подбросил дочь на руках. — От Лады Склада, — прочитал он и поцеловал дочь в ее курносый носик.

Марьяшка пищала, смеялась и брыкалась. Смех детский звонкими колокольчиками лился по терему и наполнял меня счастьем.

Ох, надо тарелки прибрать.

На кухне я украдкой вытерла счастливые слезы и посмотрела на себя в ведро с водой. Вроде все хорошо, глазки не красные.

— Реветь то зачем, — рядом оказался напыщенный Митор. — Поп тебя обидел? — он по мужски с вызовом посмотрел на меня, будто готовился бежать за несчастным стариком и бить ему морду по одному моему слову.

— Нет, — улыбнулась я и быстро поймала мальца в свои объятья.

Начала тискать и лохматить маленького безхозного песика, который только поначалу отфыркивался, а позже поддался моему наплыву чувств и спокойно перенес все издевательства.

— Странные вы бабы, — приглаживал свои волосы Митор, смотря в воду. — Одна кусочки повкуснее на работу приносит, вторая зажимает. Нравлюсь что ли? — поддел меня малец.

— Это Ульянка за тобой ходит? — хитро улыбнулась я.

— А если и она, то что? — надулся важный мальчишка, как индук.

Я расхохоталась над ним и тронула его лоб.

— Ульянка всегда отдает больше, чем сама берет, — я улыбнулась. — Ответственная она очень и добрая. Душа у девки открыта. Боится она, что хлеб зазря ест.

— А может я люб ей? — заискивающе подошел ко мне паренек и заглянул в мои глаза с намеком.

— Хочешь чтобы все у нее узнала? — хитро протянула я.

Парень зарделся. Начал с ноги на ногу переступать и искоса на меня поглядывать.

— Можно? — совсем тихо спросил он.

Внезапно на кухню влетела Ульянка. Она стояла красная, как маков цвет и посмотрела прямо в глаза мальчишки.

— Не люб ты мне, Митор! Не люб!

Внезапно невинное лицо мальчишки изменилось. Он согнулся дугой, припал на передние лапы.

Почему лапы? Потому что его морда лица напомнила мне оскаленного зверя перед нападением.

В дверь вошел Радим с Марьяной на руках и именно в этот момент мальчишка сделал резкий выпад вперед.

Я успела оттолкнуть Ульяну и ощутила, как острые звериные клыки впились в мою руку. Полилась темная и густая кровь. На меня смотрели темные глаза оскаленного пса.