Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 3)

Он заставил себя сделать шаг в сторону гостиной. Комната была образцом регламентированного уюта. Диван и два кресла, обтянутые прочной тканью тёмно-зелёного цвета, стояли под углом к стене с экраном. Экран был выключен, его тёмная поверхность отражала, как чёрное зеркало, часть комнаты и его собственную приближающуюся фигуру – длинную, нескладную, с взъерошенными тёмными волосами. На стенах – стандартные репродукции нейтральных пейзажей: лесная опушка, горное озеро. Никаких личных фотографий. Фотографии были в цифровом архиве, доступ к которому требовал авторизации.

Отец сидел в своём кресле, том, что справа от дивана, ближе к балконной двери. Он не смотрел на экран и не читал. Он просто сидел, положив руки на подлокотники. Его поза не была расслабленной. Это была поза собранности, экономии энергии. Павел Сергеевич Воронов был мужчиной средних лет, чьё тело начало процесс мягкого, но неотвратимого превращения из физической оболочки в символ своей функции. Он был не толстым и не худым, а каким-то плотным, собранным. Его лицо, когда-то, судя по старым снимкам, живое и даже резковатое, теперь напоминало топографическую карту, с которой стёрли все яркие отметки, оставив лишь основные, сглаженные временем и усилием воли контуры. Лоб был высоким, с двумя глубокими вертикальными морщинами между бровями – бороздами концентрации. Глаза, серые и ясные, смотрели на мир с привычной, немного усталой внимательностью человека, чья работа заключается в оценке и сортировке информации. Он был одет в домашний комплект: простые серые брюки и тёмно-синяя водолазка из неворсистой синтетики. Никакого намёка на индивидуальный стиль, только чистая функциональность и соответствие негласному кодексу внешнего вида рядового исполнителя шестого уровня.

– Присаживайся, – сказал отец, кивнув на диван. Его голос был тем же инструментом, что и у Зорина, но другой марки. Не бархатный диффузор, а точный, сухой механизм. В нём не было слащавости, только фактура.

Алекс опустился на край дивана, оставив между собой и отцом пространство в два человека. Он положил руки на колени, повторив позу со школьного собрания, но теперь это было не мимикрией, а защитой. Он чувствовал, как под водолазкой у него напряглись мышцы живота.

Павел Сергеевич помолчал, изучая сына. Его взгляд был не враждебным, а аналитическим. Он оценивал объект.

– Как мероприятие? – спросил он наконец.

– Нормально, – ответил Алекс, глядя на свои руки. На костяшках правой руки был свежая, не до конца зажившая ссадина – след от той драки в пабе, которая была ещё впереди, но чья метафорическая ранка уже зияла на нём. Он спрятал руку под локоть.

– Нормально – это не отчёт, Алексей. Это звуковой мусор. Оно ничего не описывает. Была ли динамика? Показатели групповой вовлечённости?

Алекс почувствовал знакомое раздражение, поднимающееся из желудка к горлу. Оно было горячим и кислым, вступало в конфликт со сладким послевкусием Согласия.

– Динамика была. Все вовлечены. Пили, клялись. Как всегда.

Отец пропустил мимо ушей колкость в его тоне.

– Я получил уведомление от платформы. Твой коэффициент социальной адаптации за последний месяц упал на семь пунктов. До пограничного значения осталось три.

Уведомление. Оно пришло не ему, а отцу. Алекс представил, как на экране его отца, возможно, прямо во время работы, всплыло это сообщение. Не «ваш сын страдает» или «вашему сыну нужна помощь», а «коэффициент КСА субъекта Воронова А.П. демонстрирует негативную динамику. Рекомендуется коррекция». Субъекта. Не сына.

– И что? – спросил Алекс, поднимая глаза. Он встретился взглядом с отцом. В тех серых глазах он не увидел ни гнева, ни разочарования. Увидел озабоченность. Холодную, профессиональную озабоченность неисправностью в системе, за которую он несёт косвенную ответственность.

– И что? – отец чуть наклонил голову, и вертикальные морщины между бровями стали глубже. – Алексей, тебе семнадцать. Через одиннадцать месяцев и четырнадцать дней наступает возраст первичной профессиональной аттестации. Пограничный КСА – это не просто цифра. Это красный флажок для любого распределительного комитета. Это маркировка проблемный, нестабильный, требующий дополнительного контроля. Ты понимаешь, какие последствия это влечёт?

Голос отца был ровным, но в нём появилась стальная нить. Нить логики, против которой, как он знал, у Алекса нет аргументов. Только чувства. А чувства в их диалогах давно приравнивались к помехам.

– Последствия? Меня отправят чистить канализационные фильтры на Севере? Или вкалывать в шахте? Может, в полевые механики? – в голосе Алекса прорвалась горечь. Он перечислил то, что в школьном фольклоре считалось наказанием для неудачников.

Отец вздохнул. Этот вздох не был признаком усталости или печали. Это был звук переключения передач, переход к следующему, более сложному аргументу.

– Не драматизируй. Никто никого не наказывает. Система оптимизирует. Она размещает ресурсы – в том числе человеческие – там, где они принесут максимальную пользу при минимальном риске. Человек со стабильной психикой и высоким КСА может быть допущен к сложным, ответственным задачам. К обучению. К управлению. Человек с низким КСА… его потенциал считается непредсказуемым. А непредсказуемость – это угроза стабильности. Такому человеку предлагают задачи с чёткими, повторяющимися алгоритмами. Где нет места… – он запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как оскорбление, – …место импровизации.

Слово импровизация повисло в воздухе, как обвинение. Оно было грязным, почти непристойным в этом контексте. Оно означало хаос, своеволие, ошибку.

– Ты хочешь сказать, я непредсказуемый? – спросил Алекс, и его собственный голос прозвучал ему чужим, сдавленным.

– Я хочу сказать, что ты ведёшь себя непрактично, – сказал отец, и вот оно, ключевое слово прозвучало. Непрактично. Оно упало между ними, как камень, обозначая пропасть. – Твои мысли, твои увлечения… эти твои философские блуждания. Они не ведут к цели. Они тратят энергию. Энергию, которую можно было бы направить на развитие полезных навыков, на укрепление социальных связей, на подготовку к аттестации.

– Философские блуждания, – повторил Алекс без интонации. Он смотрел на отца, и вдруг с чудовищной ясностью увидел не человека, а стену. Стену из правильных тезисов, выверенных формулировок, статистических выкладок. Стену, которую невозможно пробить словами, потому что она сделана из тех же слов, но уложенных в несокрушимый, логичный порядок.

– Да! – отец, наконец, сделал резкое движение рукой, словно отмахнувшись от невидимого облака абстракций. – Вот, к примеру, это что? – он ткнул пальцем в сторону рюкзака Алекса, валявшегося в прихожей. Из-под незастёгнутого клапана торчал уголок книги в потёртом переплёте. Не электронной книги. Бумажной. Найденной на свалке.

– Книга, – буркнул Алекс.

– Я вижу, что книга. Основы диалектики для старших классов. Запрещённое издание тридцатилетней давности. Зачем? Вся необходимая информация, отфильтрованная и актуализированная, есть на образовательном портале. Зачем рыться в этом… в этом хламе? Это непрактично. Это может привести к усвоению ошибочных, маргинальных концепций. И это фиксируется. Поисковые запросы, доступ к нерекомендованным ресурсам… всё это оставляет цифровой след. И влияет на тот самый коэффициент.

Алекс почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это была не просто книга. Это была находка. Там, на пожелтевших страницах, были не просто сухие тезисы. Там были споры. Там были вопросы, на которые не давали готовых ответов. Там были сноски, ведущие к другим книгам, другим мыслям, целому запретному лесу идей. Это был не хлам. Это была карта того, что было до того, как всё выровняли, заасфальтировали и поставили указатели с одной-единственной надписью: Правильный путь.

– Там есть мысли, – попробовал он объяснить, и его голос дрогнул от напора непрошенного чувства. – Не готовые выводы, а… процесс. Как люди думали. Как спорили.

– Мысли уже продуманы за нас, Алексей! – голос отца впервые повысился на полтона, в нём прозвучало раздражение. Не злость, а именно раздражение на нерадивого ученика, который упорно не понимает очевидного. – Лучшие умы, алгоритмы, исторический анализ – всё это уже обработано, синтезировано и выдано в виде оптимальных моделей поведения и мышления. Зачем изобретать велосипед? Зачем жевать пережёванное? Это неэффективно. Это архаика. Это… – он снова искал слово, – …сентиментализм. Ностальгия по хаосу.

Алекс замолчал. Он смотрел на руки отца, лежащие на подлокотниках. Крупные, с коротко подстриженными ногтями, с выступающими синеватыми венами на тыльной стороне. Эти руки умели работать с инструментами, с интерфейсами, с документами. Они умели совершать точные, выверенные движения. Они никогда не сжимались в беспомощные кулаки от бессильной ярости. Они никогда не дрожали от непонятного волнения при звуке старой, запрещённой музыки. Они были инструментами. Как и их хозяин.

Павел Сергеевич, видя, что слова не доходят, сменил тактику. Его голос снова стал ровным, почти мягким. Он наклонился вперёд, сократив дистанцию. Это был жест доверительности, но он был таким же выученным, как жест Зорина со стаканом.