Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 2)
Алекс смотрел на стакан. Он видел в нём мутную, белесую взвесь. Частицы чего-то нерастворённого. Не частицы души. Частицы химического порошка, плохо размешанного в воде.
«И теперь – залпом! В знак того, что между нами нет недомолвок, нет тайн, нет разъединяющих нас барьеров! За наше единство!»
Зал дружно, с каким-то облегчённым вздохом, опрокинул стаканы. Послышались сдавленные покашливания, глотательные звуки. Рядом Роман выпил своё залпом, сморщился и быстро провёл рукой по рту.
Алекс поднёс стакан к губам. Запах ударил в нос – тот самый, сладковато-горький, химический. Он коснулся губами края. Пластик был тёплым, слегка маслянистым от прикосновения чужих рук. Он задержал дыхание и сделал глоток.
Вкус обволок язык, словно сиропообразная плёнка. Сладость была настолько интенсивной, что вызывала лёгкий спазм в горле. Затем, когда жидкость потекла дальше, проступила горечь – тупая, лекарственная. Он залпом допил остальное. Комок холодной, липкой сладости проскользнул по пищеводу и упал в желудок, где тут же заявил о себе лёгким, неприятным теплом. Послевкусие заполнило рот. Он сглотнул слюну, но оно не исчезло.
«Отлично! – голос Зорина прозвучал удовлетворённо. – А теперь – пустой стакан! Поднимите его!»
Алекс поднял прозрачный, лёгкий стаканчик. Он казался невесомым после тяжести только что выпитого.
«Этот стакан – ваше честное слово! Слово, которое вы даёте здесь и сейчас! Повторяйте за мной!»
Зорин поднял свой, такой же пустой стакан, высоко над головой. Его лицо осветила искусственная, но убедительная улыбка.
«Я, (ваше имя и фамилия)…»
«Я, Алексей Воронов…» – проговорил Алекс вместе с залом. Его голос слился с общим гулом, потерялся в нём.
«…торжественно клянусь хранить верность принципам Единения…»
«…торжественно клянусь хранить верность принципам Единения…» – гудели двести семнадцать голосов. Алекс шевелил губами, почти не издавая звука.
«…ставить интересы Коллектива выше личных…»
«…ставить интересы Коллектива выше личных…» – слова падали, как камни, в ту же липкую пустоту в его голове, которую оставил напиток. Они не цеплялись ни за что.
«…и всегда, в мыслях и в поступках, быть достойным звания частью Целого!»
Гул достиг апогея и стих. В наступившей тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием и скрипом стульев, Зорин опустил стакан и улыбнулся ещё шире.
«Поздравляю вас. Вы только что подтвердили свою связь. Вы – неразрывное звено. Вы – сила. На этом официальная часть окончена. Пожалуйста, сохраните пустые стаканы как символ на предстоящий квартал. Можете расходиться по классам для проведения рефлексивных кругов».
По залу прокатился вздох – на этот раз искренний, облегчённый. Ритуал завершён. Можно было расслабиться, хоть и ненадолго. Застучали отодвигаемые стулья, зашуршали одеждой, зазвучали приглушённые голоса.
Алекс оставался сидеть ещё несколько секунд, сжимая в руке пустой прозрачный стакан. Пластик поддавался под давлением пальцев, издавая тихий хруст. Он смотрел на сцену, где Зорин, уже сбросивший маску оратора, разговаривал с завучем, делая какие-то спокойные, деловые пометки в планшете. Его движения снова стали плавными, экономичными. Кукла, с которой сняли нити и поставили в угол до следующего представления.
В голове у Алекса, поверх ватной пелены от напитка, снова всплыли слова. Не «тряпичные куклы». Другие. Горькие, циничные, отчаянные. Слова, которые он где-то слышал или, может, сам придумал в минуты особой тоски. Они пришли внезапно, чётко, как диагноз:
«Тут даже какой-нибудь Юра сказал бы – всё проебали».
Он не знал, кто такой Юра. Какой-то абстрактный, мифический Юра, эталон простого, бесхитростного, но обладающего грубой прямотой взгляда на вещи человека. И этот воображаемый Юра смотрел бы сейчас на этот зал, на эти пустые стаканы, на этого управленца и на всех них, этих выпивших свою порцию «единства», и констатировал бы факт. Не политический, не социальный. Экзистенциальный. Всё. Проебали. Проморгали. Продали. Пропили. Потеряли что-то главное, невосполнимое, даже не успев понять, что оно было.
Тошнота вернулась, теперь уже не метафорическая, а вполне физическая. Сладко-горький комок в желудке зашевелился. Алекс глубоко вдохнул, пытаясь подавить спазм. Он разжал пальцы. Стакан упал на пол и, подпрыгнув, покатился под кресло, туда, откуда его достали. Символ честного слова. Он оставил его там.
Медленно, будто его суставы заржавели, он поднялся. Ноги были ватными. Голова слегка кружилась. Он посмотрел вокруг. Одноклассники группами двигались к выходам, болтая о чём-то своём – о контрольной, о новой игре, о чьей-то глупой шутке во время клятвы. Жизнь возвращалась в своё привычное, мелкое, безопасное русло. Ритуал совершён. Можно забыть до следующего раза.
Но Алекс не мог забыть. Ощущение было слишком ярким, слишком отвратительным. Он чувствовал себя не участником, а сторонним наблюдателем, патологоанатомом, вскрывающим труп какого-то огромного, мёртвого существа под названием «Вечер Единения». Он видел швы, набивку, пуговицы вместо глаз.
Его взгляд упал на Романа, который, уже смеясь с кем-то, шёл к выходу. На его губах, в уголке рта, остался едва заметный белесый след от напитка. Алекс вдруг с невероятной ясностью представил, как этот напиток течёт по венам Романа, как он впитывается в его ткани, как его добродушные, немного глуповатые мысли становятся ещё более гладкими, ещё более приемлемыми. Он представил, как тот же напиток течёт и в его собственных венах. И брезгливость сменилась холодным, беззвучным ужасом.
Он не просто видел кукол. Он чувствовал, что и сам превращается в одну из них. Что с каждым таким ритуалом, с каждой каплей этого сладкого яда, в нём всё меньше остаётся Алекса, и всё больше – правильно функционирующего винтика. Винтика, который даже не скрипит, потому что хорошо смазан.
Всё проебали, – эхом отозвалось внутри.
Это был не крик, не протест. Это был приговор. Констатация того, что поезд ушёл. Что они все, включая его, уже давно сидят в вагонах этого поезда, несущегося в никуда, и разучили наизусть расписание, и даже не пытаются выглянуть в окно.
Алекс потянулся за рюкзаком, сваленным у ног. Его рука наткнулась на один из значков, прицепленных к чёрной молнии – потёртый, металлический, с изображением двух смешных инопланетян из того самого старинного мультфильма, «Кин-дза-дза». Он провёл пальцем по рельефу. Грубая, честная сатира на абсурд. На тупые ритуалы, на бессмысленные ранги, на всё это. Он купил его на блошином рынке, тайком от родителей.
Сжимая в руке значок, словно талисман, он направился к выходу, отставая от всех. Ему нужно было воздуха. Настоящего, не этого спёртого сиропа. Ему нужно было на крышу, под холодное, безучастное небо, к своим созвездиям. Туда, где не было управленцев, стаканов и тряпичных кукол. Туда, где ещё можно было дышать.
Но даже думать об этом нужно было осторожно. Потому что мысли, как он уже понимал, – это самое непотребное, что ещё оставалось у человека в этом отлаженном механизме. И за ними уже могли следить.
Глава 2. Стакан чистого яда
Возвращение домой после Вечера Единения всегда было отдельным, тихим ритуалом отторжения. Алекс шёл по длинному, безликому коридору своего жилого сектора, его шаги глухо отдавались от стен, окрашенных в цвет под названием пассивный беж – не белый, не кремовый, а именно что пассивный, выцветший от времени и тысяч прикосновений. На стенах через строго выверенные промежутки висели светильники в матовых плафонах, дававшие тусклый, рассеянный свет, не оставляющий резких теней. Все двери были идентичны: стальная основа, покрытая шпоном под светлое дерево, с цифровым замком и глазком. Никаких ковриков, никаких табличек с именами. Идентичность жильцов подтверждалась кодом, а не индивидуальностью.
Код своей квартиры – сорок семь, восемнадцать, шесть – Алекс набрал автоматически, почти не глядя на панель. Замок щёлкнул с мягким, но чётким звуком разрешения. Он толкнул дверь и вошёл в предвкушаемую тишину, которая, как он надеялся, будет полной. Но она была иной. Не пустой, а напряжённой. Она висела в воздухе прихожей, плотная и густая, как запах несвежего табака, хотя отец не курил уже лет десять. Это была тишина ожидания.
Он скинул ботинки, поставив их аккуратно на подставку рядом с другой, мужской парой – старыми, добротно начищенными, но с сильно стоптанными задниками. Разница в размере была разительной. Его собственные ботинки, грубые и великоватые, казались рядом с отцовскими нелепым, подростковым бахвальством. Он повесил куртку на крючок, почувствовав, как из ткани вместе с теплом его тела уходит запах школьного зала – тот самый, сладковато-хвойный. Здесь, в прихожей, пахло иначе: средством для полировки мебели с запахом лимона, едва уловимым ароматом готовой еды из кухонного автомата и… да, тем самым напряжением. Статикой перед грозой, которой не будет.
– Алексей? – голос отца прозвучал из гостиной. Негромкий, ровный, без оттенка вопроса. Это был звуковой маячок, подтверждение присутствия.
– Я, – коротко бросил Алекс, оставаясь в прихожей, делая вид, что копается в рюкзаке. Он вытащил пустой прозрачный стакан, тот самый, который оставил под креслом, но который кто-то – вероятно, дежурный по залу – позже молча сунул ему в руки перед выходом. Символ нельзя было просто выбросить. Он поставил стакан на узкую полку у зеркала, где уже стояли два таких же, с прошлых кварталов. Три призрака трёх клятв. Ряд лежал идеально ровно.