Карина Хвостикова – Соль на ранах (страница 5)
Она закрыла дневник. Теперь он был не просто предметом. Он был сосудом. В нём жила душа её сестры – со всей её яростью, болью, любовью к миру, который её семья уничтожила, и с её безумной, непоколебимой верой в чудо.
И эта душа теперь смотрела на Алис. И ждала.
«Почини и это.»
Как? Как можно починить целый мир? Как можно искупить вину, которая даже не до конца твоя, но которую ты носишь в себе, как генетическое проклятие?
Она подняла глаза и посмотрела в окно. Серый свет зари медленно выявлял очертания Равнин. Они лежали, бескрайние и безмолвные, воплощение смерти. Где-то там, в этой пустоши, Элайра оставила своё тело и свою надежду.
И внезапно, с леденящей ясностью, Алис поняла, что будет дальше. Она не могла остаться здесь. Не могла просто спрятать дневник, сделать вид, что ничего не произошло, и вернуться к консервации призраков. Дневник был не просто памятью. Он был картой. Инструкцией. И долгом.
Она должна была пойти. Должна была увидеть то, что видела Элайра. Дойти до тех координат. Узнать, что скрывается под слоем соли. Узнать, за что именно погибла её сестра. И если там действительно было что-то живое… Что тогда? Она не знала. Но оставаться здесь было уже невозможно.
Мысль о том, чтобы ступить на Равнины, вызвала в ней приступ чисто животного, первобытного ужаса. Она была дочерью технократии, существом архивов и климат-контроля. Её стихией были данные, а не смертоносные пустоши. Она не знала, как выжить за пределами Купола. Но она знала, кому может знать.
Кай. Солеход. Человек с глазами цвета тёмного янтаря, который знал песни об океане и каждую трещину на Равнинах.
Чтобы найти его, ей нужно будет спуститься вниз, в ту часть Анклава, куда она никогда не заглядывала. На Рынок Теней. Место, где законы корпорации теряли силу, а товаром были артефакты утраченного мира и услуги тех, кто умел выживать в новом.
Страх сжал её горло. Это было безумие. Самоубийство. Но когда она посмотрела на закрытый дневник, на потёртую кожу обложки, где хранилась душа её сестры, она поняла, что другого выбора у неё нет.
Она медленно поднялась со стула. Ноги онемели, затекли, и она чуть не упала, ухватившись за край стола. Свет за окном становился ярче, безжалостно освещая убогую реальность её квартиры. День начинался. Обычный день. Работа. Архив. Консервация.
Но для Алис всё изменилось. Теперь у неё была тайна, которая жгла её изнутри. И цель, которая пугала её до глубины души.
Она подошла к шкафу, нашла на самой верхней полке пустую, герметичную коробку из-под электронных компонентов. Осторожно, как драгоценность, уложила внутрь дневник, обернув его в мягкую ткань. Закрыла крышку, защёлкнула замки. Коробку она спрятала под съёмную панель под своей кроватью – примитивное, но надёжное укрытие.
Потом подошла к крошечному зеркалу в прихожей. Отражение, которое встретило её, было чужим. Бледное, исхудавшее лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Глаза сами, серые и безжизненные, казались теперь иными. В их глубине, за усталостью и страхом, теплилась крошечная, едва уловимая искра. Искра решимости. Или безумия. Возможно, это было одно и то же.
Она повернулась от зеркала, её взгляд упал на окно, на проступающие в утреннем свете бескрайние Равнины.
«Я иду, Лира, – прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Покажи мне свой свет.»
Воздух, который она вдохнула, готовясь к новому дню, был по-прежнему горьким. Но теперь в этой горечи чувствовался вкус чего-то ещё. Вкус страха, смешанный с твёрдым, металлическим привкусом долга. И далеко-далеко, на самом краю сознания, как эхо из мёртвой раковины, ей почудился слабый, почти не слышный гул. Гул океана, которого больше не было. Или, может быть, гул её собственной крови, наконец-то пробудившейся от долгого сна.
Глава 3. Наследство
Путь в Корпоративный сектор занял у Алис больше часа на автоматическом трамвае, который скользил по рельсам над крышами стандартных жилых кварталов, словно стыдясь прикоснуться к ним. Это был другой мир – мир широких, почти пустынных проспектов, окаймлённых рядами генномодифицированных кипарисов с серебристой хвоей, которая не боялась солёного воздуха. Здания здесь были не высотными муравейниками, а низкими, раскидистыми особняками из натурального камня и композитного стекла, спроектированными в стиле, который когда-то называли «неофутуризмом», а теперь он напоминал надгробные памятники ушедшей эпохе изобилия. Каждый дом был окружён защитным биокуполом – полупрозрачной сферой, внутри которой поддерживалась своя атмосфера, своя температура, своя иллюзия нормальности. Здесь воздух, прошедший через многоступенчатую фильтрацию, пах не горечью, а сладковатым озоном и ароматизаторами «морской бриз» или «альпийский луг». Здесь не было видно Равнин – их заслоняли искусственные холмы и стены из живых изгородей. Здесь забывали.
Трамвай остановился на тихой платформе. Алис вышла, её комбинезон архивариуса выглядел здесь чужеродным, убогим пятном на фоне стерильного ландшафта. Она прошла по пустому тротуару, мимо бесшумно скользящих личных электрокаров, чувствуя на себе невидимые взгляды камер наблюдения. Этот район охранялся не корпоративной стражей, а частными системами безопасности, которые были куда более эффективны и безжалостны.
Дом её отца стоял в конце тупиковой аллеи. Он был одним из самых скромных в секторе – одноэтажный, растянувшийся в ширину, с плоской крышей-террасой и фасадом, облицованным тёмным, пористым базальтом, впитывавшим свет. Биокупол над ним был едва заметен, лишь лёгкое мерцание в воздухе выдавало его присутствие. У входа, за калиткой из кованого титанового сплава, сидел на постаменте старый якорь – настоящий, ржавый, привезённый с какого-то разобранного судна. Бессмысленный реликт. Отец всегда говорил, что это «символ стабильности». Алис видела в нём лишь символ привязанности к тому, что навсегда ушло.
Она поднесла ладонь к сканеру у калитки. Система мгновенно считала её отпечаток – она всё ещё была в списке допущенных, хотя не была здесь больше полугода. Замок щёлкнул с тихим, дорогим звуком. Калитка отъехала в сторону.
Двор был вымощен светлым камнем, между плитами пробивалась упругая, изумрудно-зелёная трава – ещё один генномод, устойчивый к соли и требующий минимум воды. По краям цвели кусты с неестественно яркими, голубыми цветами, похожими на незабудки. В центре маленького пруда, где вода циркулировала в замкнутом цикле, стояла абстрактная скульптура из полированного металла, изображавшая, как ей всегда казалось, волну. Но волну застывшую, мёртвую.
Дверь в дом была из тёмного дерева – настоящего, ещё одного признака роскоши. Она открылась сама, когда Алис подошла вплотную.
Внутри царил полумрак и прохлада. Воздух был стерильно чист, пах древесиной, воском и едва уловимыми нотами сандала. Полы из тёмного дуба, стены, обшитые панелями из светлого ясеня, минималистичная мебель в стиле середины века – всё говорило о вкусе, деньгах и полной оторванности от мира за стенами. На стенах висели картины – не голограммы, а настоящие холсты. Пейзажи. Один изображал бурное море у скалистого берега, другой – тихую лесную заводь. Искусство как побег.
– Мастер Алис, – раздался мягкий, механически-вежливый голос. Из тени выплыл серво-дроид, человекообразный, но с гладким, лишённым черт лицом из белого пластика. Он был одет в тёмный костюм-тройку, что выглядело гротескно. – Доктор Макбрайд в солярии. Он предупреждён о вашем визите. Позвольте сопроводить вас.
Алис молча кивнула. Она ненавидела этого дроида, которого отец назвал «Джарвис» в честь какого-то старинного фильма. Он был частью декора, частью этой тщательно выстроенной иллюзии.
Она последовала за механической поступью дроида по коридору. Её собственные шаги, в грубых, практичных ботинках, гулко отдавались по паркету. Она прошла мимо гостиной, где на каминной полке стояли фотографии: она и Элайра в детстве; их мать, Эвелин, улыбающаяся, с глазами, в которых уже тогда таилась грусть; отец, Деклан Макбрайд, в дни своего расцвета – высокий, статный, с пронзительным голубым взглядом и уверенной улыбкой лидера.
Солярий находился в дальнем конце дома. Это была просторная комната со стеклянной стеной и потолком, выходившими в закрытый внутренний сад. Но сейчас стекла были затемнены, а вместо реального вида проецировалась голограмма невероятной, кристальной чистоты. Бирюзовая вода, сквозь которую пробивался солнечный свет, играя на песчаном дне. Рыбки – яркие, тропические, невозможные – медленно проплывали мимо. В углу голограммы виднелся край кораллового рифа, розового и пушистого, как сказочный сад. Звуковое сопровождение создавало иллюзию: мягкий гулкий рокот, щелчки, потрескивания, далёкие, мелодичные крики дельфинов. Воздух в комнате был специально увлажнён и подогрет, пахнул морем – тем самым, синтетическим, идеальным запахом, который продавали в аэрозолях для релаксации.
В центре комнаты, в глубоком кресле-коконе из чёрной кожи, сидел её отец.
Деклан Макбрайд выглядел старше своих шестидесяти пяти лет. Высокий костяк ещё угадывался под провисшей, почти дряблой кожей, но осанка была сломлена. Он сидел, утонув в кресле, его руки с тонкими, почти прозрачными пальцами лежали на подлокотниках. На нём был шёлковый халат тёмно-синего цвета и мягкие замшевые тапочки. На переносице покоились лёгкие очки виртуальной реальности с матовыми линзами. Он не двигался, полностью погружённый в свой цифровой океан.