Карина Хвостикова – Черепаший сезон (страница 2)

На станции — а это был не более чем комплекс из нескольких деревянных бунгало под высокой крышей из пальмовых листьев, с верандой, заставленной столами с микроскопами, холодильниками для проб и стеллажами с инструментами — царило оживление. Вернулись другие группы волонтеров, все мокрые, измученные, но с горящими глазами. Слышались обрывки разговоров, смех от сброшенного напряжения, звон кружек. Кто-то уже разливал горячий, сладкий кофе.

Кэри вылезла из машины и, не заходя в главное помещение, побрела к своему маленькому домику, стоявшему в стороне, под тенью огромного апельсинового дерева. Домик был крошечным: одна комната, совмещенная с кухонным уголком, ванная с душем без горячей воды, и спальная лофт-площадка под самой крышей, куда вела узкая деревянная лестница. Но это было ее царство.

Она толкнула дверь, вошла внутрь и замерла на пороге, вдыхая знакомые запахи: древесины, обработанной лаком, воска для пола, легкой плесени в углах (с ней велась вечная война), и еще чего-то своего, уютного — запаха чая, книг и ее собственного шампуня с кокосом. Она щелкнула выключателем. Свет от единственной лампы под потолком был теплым, желтым, мягким после ослепляющих вспышек фонарей.

Первым делом — сбросить оковы. Она нагнулась, стянула промокшие, набитые песком кроссовки, потом носки. Пальцы ног, бледные и сморщенные от долгого пребывания во влаге, с наслаждением впились в прохладные, гладкие половицы. Потом расстегнула и сбросила на пол пропитанную влагой и песком рубашку. Осталась в купальнике и шортах. Она подошла к маленькому зеркалу над раковиной.

В отражении смотрела на нее незнакомка. Лицо, обычно с ровным золотистым загаром, теперь было бледным, с сероватым оттенком усталости под глазами. Сами глаза, карие, с мелкими золотистыми крапинками вокруг зрачков, казались запавшими, огромными на этом изможденном лице. Под ними лежали темные, почти фиолетовые тени. Пряди мокрых волос, темные, как горький шоколад, прилипли к щекам, шее, плечам. На лбу, на переносице — тонкие белые полоски от соли, высохшей на коже. Губы, потрескавшиеся от ветра и соли, были бледными. Она провела рукой по лицу, смахнула песчинку с ресницы. Рука дрожала — мелкой, неконтролируемой дрожью истощения.

Она медленно, как в ритуале, разделась. Сняла шорты, купальник, бросила все в пластиковый таз у двери — завтра стирка. Теперь она была совершенно голой. Воздух в комнате, теплый и неподвижный, обнял ее кожу. Она посмотрела на свое тело в зеркало. Не тело модели, а тело работницы. Плечи и руки — крепкие, с четкими, но не гипертрофированными мышцами от постоянного копания, переноски. Загар заканчивался резкой линией у основания шеи и на плечах, далее кожа была на несколько тонов светлее, почти молочной. На левом плече — маленькая, аккуратная татуировка: стилизованное изображение черепашки с координатами этого пляжа. На правом предплечье — свежий, еще розовый шрам от пореза об острый край раковины месяц назад. Грудь небольшая, упругая, с темными, набухшими от холода сосками. Ребра слегка проступали — она за сезон всегда немного худела. Живот плоский, с легким, почти детским пупком. Бедра узкие, но сильные. На коленях — красные, натертые песком ссадины. Стопы в мозолях.

Она повернулась и прошла в ванную. Душ был тесным, кабинка из пластика и мозаики. Она открыла кран на полную. Холодная вода, собранная в баке с крыши, хлынула с силой. Первые секунды были шоком — тело вздрогнуло, кожа покрылась мурашками. Но потом это ощущение сменилось чистейшим, ни с чем не сравнимым блаженством. Вода, прохладная и чистая, смывала с нее все. Песок, стекая тонкими ручейками по ногам, образовывал коричневую лужу у ее стоп. Соль растворялась. Пот смывался. Усталость, казалось, тоже покидала тело, уступая место чистой, пустой легкости.

Она взяла брусок простого мыла без отдушек и начала намыливать тело. Движения были медленными, медитативными. Пена, белая и густая, скользила по коже, смывая последние следы тяжелой ночи. Она вымыла волосы, тщательно промывая кожу головы, чувствуя, как напряженные мышцы шеи и скальпа наконец расслабляются.

Когда вода стала почти ледяной, она выключила кран. Стояла какое-то время в тишине, слушая, как последние капли падают с ее тела на пол. Потом вышла, завернулась в большое, грубое, но мягкое полотенце из небеленого хлопка. Оно пахло солнцем и ветром — она сушила его на улице.

Не одеваясь, она прошла на кухонный уголок, вскипятила в маленьком чайнике воду на газовой плите. Пока вода грелась, она взяла с полки банку с местным медом, насыпала в большую кружку ложку зеленого чая. Залила кипятком. Пар поднялся ей в лицо, влажный и ароматный. Она добавила ложку меда, размешала деревянной палочкой.

С кружкой в руках она поднялась по узкой лестнице на свой лофт. Это было ее убежище. Матрас на полу, застеленный простой белой простыней и легким хлопковым одеялом. Подушка одна, большая. Рядом — низкий деревянный ящик, служивший тумбочкой, на нем стояла лампа с абажуром из ракушек, лежала стопка книг, очки, блокнот и ручка. И главное — окно. Небольшое, но с видом прямо на океан. Сейчас в нем бушевало черное безумие, стекло дрожало от ударов ветра и дождя, но это был ее портал в стихию.

Она села на матрас, скрестив ноги по-турецки, все еще завернутая в полотенце. Сделала первый глоток чая. Горячая жидкость обожгла губы, потом разлилась теплом по пищеводу, согревая изнутри. Она вздохнула, и это был первый по-настоящему глубокий, спокойный вдох за многие часы.

Именно в этот момент, в этом коконе тишины и тепла после бури, ее всегда настигало одиночество. Не тоскливое, а какое-то огромное, космическое. Чувство, что она — лишь маленькая точка в бесконечном цикле рождения и смерти, борьбы и надежды. Что ее усилия — капля в океане. И в этом чувстве была своя горькая правда и свое странное утешение.

Ее взгляд упал на телефон, лежащий на тумбочке рядом с книгами. Экран был темным. Она потянулась, взяла его. Холодный, гладкий пластик и стекло контрастировали с теплотой ее пальцев. Она разблокировала его. Фоном стояла их старая фотография: она и Кир на выпускном, оба в мантиях, смеющиеся, его рука небрежно лежит на ее плече. Она посмотрела на время. Четыре семнадцать утра. У него… где он сейчас? В прошлый раз говорил что-то про Норвегию, про какой-то фиорд, тестирование новой подводной аппаратуры. Значит, у него, наверное, около одиннадцати утра.

Она не стала писать. Письма, сообщения — это было для дневного обмена новостями, для рабочих моментов, для шуток. Этот звонок был ритуалом. Ритуалом, который они установили не сговариваясь, после особенно тяжелых дней у каждого.

Она нашла его имя в списке контактов — просто «Кир» — и нажала на значок видеовызова.

Сигнал пошел. Она ждала, слушая глухие гудки в такт с ударами дождя по крыше. Сердце почему-то забилось чуть чаще. Не от волнения, а от предвкушения этого мостика, который вот-вот будет переброшен через океаны и континенты.

Экран ожил. Сначала было темно, потом свет, резкий, искусственный. И его лицо. Немного смазанное из-за неидеальной связи, но такое знакомое до боли.

— Привет, — сказал он, и его голос, немного приглушенный расстоянием, но такой живой и настоящий, проник в самое сердце ее тихой комнаты.

Глава 2. Координаты Кира

Холод здесь был иным. Не отсутствием тепла, а активной, агрессивной субстанцией. Он не обволакивал, как влажная жара Коста-Рики, а впивался — миллиардами невидимых, острых как бритва зубов. Он проникал сквозь многослойную ткань спецодежды, находил малейшую щель у запястья, у шеи, и кусался ледяными уколами. Он выхолащивал воздух, делая каждый вдох резким, стеклянным, обжигающим легкие. И он окрашивал мир в металлические, стерильные тона: свинцовый цвет воды, стальной оттенок неба, серую белесость льдинок, плавающих далеко внизу, подобно осколкам разбитого зеркала.

Кир стоял на верхней палубе платформы «Нордвест-7», вцепившись в холодный поручень из гнутой трубы, покрытый пупырчатой, антискользящей краской, которая даже через толстые перчатки ощущалась как шершавая кожа гигантской рептилии. Платформа не была стационарной буровой; это была полупогружная плавучая конструкция, своего рода гигантский паук из стали, чьи «лапы» — массивные, полые колонны — уходили в черную, неподвижную с виду, но полную скрытых течений пучину. Она служила базой для тестирования новой подводной сенсорной сети — его детища, проекта, которым он жил последние девять месяцев.

Рассвет на шестидесятом градусе северной широты в ноябре — событие небыстрое и меланхоличное. Он длился уже больше часа, и небо на востоке лишь поменяло оттенок с угольно-черного на густо-синий, затем на сизый, и теперь медленно размывалось грязновато-розовым пятном, будто кто-то пролил на ватман слабый раствор марганцовки. Солнца не было видно. Оно где-то за плотной пеленой низких, слоистых облаков, и его свет был рассеянным, бестелесным, не дающим теней. Этот свет лежал на всем плоским, безобъемным сиянием, выявляя каждую заклепку, каждый сварной шов на монструозных конструкциях платформы, делая их не инженерным чудом, а голым, утилитарным скелетом, брошенным в ледяную пустыню.