Карина Хвостикова – Черепаший сезон (страница 4)

— Иногда шанс нужно спроектировать, — парировал он, но беззлобно. Это был их вечный, дружеский спор: инженерия или естественный отбор. — Давление в сарае? Трещит по швам — это образно или конструкция требует укрепления?

— Образно, инженер. Хотя… несущая балка на веранде действительно скрипит сильнее обычного. Майкл поглядывает на нее с опаской.

— Скинь фото. Угол, место крепления к стойке. И чем скреплено — болты, гвозди?

— Болты, кажется. Ладно, завтра сфотографирую. У тебя как? Твоя паутина готова к погружению?

Кир обернулся, взглянул на массивную лебедку, вокруг которой клубились техники.

— Почти. Задержка из-за льда. Толщина покрова на воде увеличилась на три сантиметра за ночь. Придется корректировать скорость размотки кабеля, чтобы не было резонансных колебаний при проходке через ледяную кашу. Рассчитываю новые параметры.

— Ледяная каша, — повторила она за ним, и в ее голосе послышалась улыбка. — Звучит аппетитно. А у меня в волосах до сих пор песок. Кажется, он везде. Я, наверное, половину пляжа в душ унесла.

Он представил ее в душе. Темные мокрые волосы, струйки воды по коже, смывающие песок и соль. Эту картинку он отогнал мгновенно, с привычной, почти автоматической строгостью. Это была запретная территория. Они были друзьями. Только друзьями.

— Песок — абразив, — сказал он вместо этого, переходя на безопасную почву физики. — Не забудь проверить фильтры в насосе, если у вас система водоснабжения из скважины. Забились — давление упадет.

— О, спасибо, что напомнил! А то Элла вчера жаловалась, что душ слабый. Думала, просто насос устал. Посмотрю. Ты у нас тут главный по всему, что крутится, капает и держит нагрузку.

— Кто-то должен, — произнес он, и в его голосе прозвучала нечаянная, едва уловимая горечь. Но он тут же исправился: — Твоя система с датчиками уровня в инкубаторах? Данные приходят?

— Приходят. Твой «мозг» в ящике под столом мигает огоньками, как елка. Влажность стабильная, температура в норме. Я даже настроила алерт на телефон. Так что если что, я проснусь от писка, даже если засну мертвым сном.

— Хорошо, — сказал Кир, и это короткое слово прозвучало как высшая оценка. Он помолчал, прислушиваясь к шуму на том конце провода — тихому, ровному дыханию, которое сливалось с далеким рокотом океана. — Тебе надо спать, Кэри. Ты еле держишься.

— Да, — просто согласилась она. Голос стал тише, будто она уткнулась в подушку. — А ты? Ты скоро сойдешь на берег?

— Через неделю, если все пройдет по графику. Потом — отчеты, база в Тромсё. Потом… не знаю. Возможно, Черное море, новый проект.

— Далеко, — прошептала она. Это было не упрек, а просто констатация факта. Грустная, неизбежная.

— Да, — так же просто согласился он. Промежуток молчания между ними стал плотнее, наполнился невысказанным. Он снова посмотрел на свою платформу, на лед, на свинцовое небо. Его мир. Чистый, холодный, предсказуемый. И там, за тысячи километров, был другой мир — теплый, хаотичный, пахнущий влажной землей и жизнью, который держался на хрупких плечах уставшей женщины с песчинками в волосах. — Спи. Справилась отлично сегодня.

— Спасибо. И ты… береги себя. Не ходи по краю без страховки.

— Я всегда со страховкой.

— Вот именно это и пугает, — она снова тихо рассмеялась. — Ладно. Спокойной ночи, Кир.

— Доброй ночи, Кэри.

Он положил трубку первым, как всегда. Стоял еще некоторое время, держа в руке остывающий телефон. Затем медленно, словно против воли, поднес его к лицу и снова включил только что полученное голосовое сообщение. Не стал слушать, просто посмотрел на длину волны звука на экране, на пики и провалы, которые соответствовали ее голосу, ее паузам, ее дыханию. Это было похоже на кардиограмму. Кардиограмму ее ночи, ее борьбы, ее жизни.

Внезапный, пронзительный свисток резанул воздух. Сигнал с мостика. Работа. Он судорожно, почти с виной, сунул телефон во внутренний карман, поверх которого расстегнул и застегнул надежную кнопку. Проверил. Затем взял планшет, отвернув от ветра гаечный ключ. Его лицо было снова маской концентрации, глаза — двумя точками серого льда, анализирующими реальность. Он сделал шаг к лебедке, его тяжелые ботинки гулко стукнули по металлическому настилу.

Но глубоко внутри, под слоями флиса и спецодежды, там, где билось его сердце, оставалось странное, неподвластное расчетам тепло. Как будто он на несколько минут прижал к груди не телефон, а тот самый кусочек теплого, дышащего песка с другого конца Земли. И этот песок, эти ее слова, этот шум далекого, теплого океана создавали свою, невероятную теплоизоляцию. От этого северного, безжалостного холода.

Глава 3. Общий язык

Пять лет назад запах был другим. Это не был запах океана, соли, влажной земли или промороженной стали. Это был запах вечности, запертой в переплетах, и тленной, сладковатой пыли, которую не могла победить даже самая совершенная система кондиционирования. Запах старой бумаги, чернил, лака на дубовых столах и едва уловимый, горьковатый аромат бессонных ночей, стресса и кофеина, витавший над головами немногочисленных полуночников, населявших в этот час главную университетскую библиотеку.

Библиотека «Картер» была не просто хранилищем книг; она была готическим собором науки. Высокие, стрельчатые окна с витражами, изображавшими аллегории Знания и Труда, сейчас были черными прямоугольниками, в которых отражались лишь желтые пятна настольных ламп. Сводчатый потолок терялся в полумраке, и казалось, что там, наверху, среди резных балок, обитают не совы, а сами духи забытых диссертаций. Между бесконечными стеллажами, уходившими в темноту, как каньоны, стояли массивные дубовые столы, каждый с тяжелой лампой на зеленом стеклянном абажуре, отбрасывающей на столешницу ровный, теплый овал света — островок разума в море тишины.

Тишина здесь была особого рода. Она не была пустой. Она была густой, насыщенной сосредоточенностью. Ее нарушали лишь редкий шелест переворачиваемой страницы, скрип стула, сдавленный кашель, мерное, гипнотическое тиканье огромных настенных часов над входом. Это был храм, и ритуалом здесь была учеба.

За одним из таких столов, в дальнем углу зала «Естественные науки», сидела Кэролайн Митчелл, известная всем как Кэри. Ей был двадцать один год, и в эту ночь она чувствовала себя на все сто. Впереди — через тридцать шесть часов — был дедлайн по сдаче итогового проекта по морской экологии. Проект был ее страстью, ее мозговым ребенком: многостраничное, подробнейшее исследование влияния температуры песка на половую дифференциацию у оливковых ридлей в конкретном регионе Тихого океана. Сейчас она корпела над разделом «Методология», и цифры, графики температуры и проценты вылупления самцов и самок начали плясать у нее перед глазами.

Она выглядела молодо, даже по-юношески. Волосы, темно-каштановые и густые, были собраны в небрежный, но удивительно аккуратный пучок на макушке, скрепленный простой деревянной палочкой. Из пучка выбивались несколько непослушных прядей, которые она время от времени, с раздражением, закладывала за ухо. На ней были простые, потертые джинсы и темно-синяя футболка с едва заметным логотипом какого-то природоохранного фонда. На ногах — разношенные кеды без шнурков. Никакого макияжа, если не считать следов от усталости под глазами. Ее лицо, с правильными, мягкими чертами, было сосредоточено и серьезно. Карие глаза с золотистыми искорками бегали по строчкам на экране ноутбука, потом опускались на развернутый перед ней огромный, тяжелый атлас морских черепах. Она водила пальцем по картам ареалов обитания, сверяя данные, время от времени что-то записывая в блокнот от руки — ее мозг лучше работал, когда задействовалась моторная память.

Ее уголок стола напоминал хаотичную, но осмысленную выставку. Помимо ноутбука и атласа, здесь лежала стопка распечатанных научных статей с разноцветными стикерами, банка энергетического напитка (уже пустая), яблоко с единственным надкусом и потрепанная, закладками-лоскутами тканей, книга Джейн Гудолл. Воздух вокруг нее пах сладкой газировкой, бумагой и едва уловимым, свежим запахом ее шампуня — яблоко и корица.

Внезапно, в ее уединенную вселенную вторгся чужой, тяжелый предмет. На противоположный край ее стола, прямо на открытую страницу атласа с изображением анатомии каретты, легла папка. Не тонкая, а массивная, синего цвета, с твердой обложкой и металлическими уголками. Она легла с мягким, но властным стуком, от которого дрогнули ее карандаши. Затем на стол опустился толстый, в кожаном переплете, том «Справочник инженера-строителя», а следом за ним — планшет в матово-черном, строгом корпусе.

Кэри вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял молодой человек. Высокий, широкоплечий, одетый с функциональной простотой: темные брюки, серая футболка, подчеркивавшая рельеф грудных мышц и плеч, и темная, практичная ветровка на молнии, наброшенная на спинку соседнего стула. Он двигался беззвучно, с экономичной грацией большого хищника, которому не нужно суетиться.

Он садился, не глядя на нее, полностью погруженный в свой мир. Его лицо… оно сразу привлекло внимание не красотой, а интенсивностью. Широкая, сильная челюсть была плотно сжата. Темные, почти черные волосы были коротко, почти по-военному стрижены, открывая высокий, умный лоб. Брови — густые, прямые — были нахмурены над переносицей. Он достал из кармана наушники, но не стал их надевать, а положил рядом, будто оставляя канал связи с внешним миром открытым.