Карина Дёмина – Райские птицы из прошлого века (страница 44)

Не могу сказать, сколь долго это длилось. Время исчезло вместе с миром, и я отсчитывал секунды про себя, делил их на минуты, а минуты – на часы, но сбивался постоянно.

Потом вдруг стало тихо, и я рванулся. Мне казалось, что вверх, а вышло – вбок. Я копошился, пытаясь прорыть путь наружу, и утопал в зыбучих песках. Глотал их, выплевывал, проклинал… Я вывалился из песчаного бугра, как птенец вываливается из гнезда, и застыл, столь же беспомощный.

Надо мной стояла ночь, черная, бархатная.

Холодная.

И это было чудесно.

– Сагиб? – вялым голосом поинтересовался Ахмед, как никогда похожий на мертвеца. Он выбрался из песчаной кучи и первым делом высвободил трубку.

– Надо других поднять! Других! Ты понимаешь меня? Ольга! Профессор! Ольга!

Я понял, что стою на кладбище. Что там, под толстой кожурой песка, лежат люди и звери, что сейчас они дергаются, пытаясь определить верное направление. Что, определив, выползают из коконов и роют ходы наверх… или не наверх.

Ахмед поднимал верблюдов, которых находил с легкостью, выказывавшей немалый опыт подобных происшествий. Носильщики выкапывались сами. Профессора пришлось искать. Его раскапывали с величайшей осторожностью, как вазу древнего китайского фарфора. И, уже освободившись из ловушки, он кашлял, проклинал небеса и пил ром из бутылки.

Почему я вспомнил об этом происшествии? Потому что Ольгу нам удалось найти лишь на третий день. Мы ходили, звали, слушали, и Ахмед, вытащив из тюка две скрещенные палочки, выплясывал на гребне бархана, а профессор и я молились, чтобы пляска была услышана.

В моем кармане лежала плата за смерть Ольги… и я уже был богачом. А стал бы богаче вдвое, втрое… если бы ее не наши. Но палки в руках Ахмета указали на восток.

И привели нас к Ольге.

О нет, она отнюдь не лежала в песчаной могиле, полумертвая, испуганная, жаждущая спасения. Она сидела на плоском камне, выброшенном песчаным морем, и ела змею. Змеиная голова валялась у подножия камня, и Ольга, обеими руками держась за толстое тело песчаной гадюки, отрывала куски мяса и глотала их, не жуя.

Роберту понравилась бы эта картина варварства и дикости, воплощения древней силы и красоты, ибо даже сейчас Ольга была прекрасна. Но я не Роберт. Меня стошнило.

Она же, выплюнув кровавый сгусток, произнесла:

– Я уже решила, что вас понадобится звать.

– Ольга! Ты могла бы пгедупгедить! – Профессор ринулся было к ней, но остановился, наткнувшись на упреждающий взгляд. – Ты пгосто невозможна погой! Пгосто невозможна…

– Посмотрите, – она указала куда-то за горизонт, туда, где дрожал раскаленный воздух, скрывая все и вся, искажая предметы и расстояния. – Хорошенько посмотрите! Я же говорила, что знаю, где это место.

И мы увидели храм, вернее, его остатки.

Он – корабль, лежащий на дне морском.

Он – левиафан песчаный.

Он – нечто, чему нет места в реальном мире.

Та, которая стоит за моей спиной, шепчет, что я мог бы дать координаты этого чудесного места. Но я отвечаю – нет. Разве имею я право? Пусть лучше считают меня лжецом, неуемным фантазером – хотя фантазировал всегда Роберт, но Храм голубки, проглотившей глаз бога, обретет покой.

Так будет правильно.

В песчаной буре мы потеряли двоих носильщиков и верблюда, утрата которого опечалила Ахмета куда как сильнее. Он долго стенал, не то проклиная небо, не то клянча у него чуда. Однако, как и следовало ожидать, чуда не случилось. Верблюд остался дохлым, а пустыня – прежней.

Почему мы немедля не бросились к храму? Не знаю, меня тянуло к развалинам, и в то же время я испытывал безотчетный страх.

– Завтга, уже завтга мы будем на месте! – Профессор всячески демонстрировал нетерпение, но оно казалось мне наигранным. А вот волновался он взаправду. Эддингтон вскакивал, быстрым шагом удалялся в пустыню, чтобы спустя минуту-две вернуться и упасть у костра совершенно обессиленным. А затем вновь вскочить и вновь убежать.

И вернуться.

Ольга наблюдала за его метаниями без привычной насмешки.

– Хотите? – она протянула мне чашку с кофе, и я принял угощение.

– Благодарю.

– Расскажите о том, где вы жили, – попросила она, подвигаясь ближе, я бы сказал неприлично близко, но разве можно было говорить о приличиях, когда дело касалось Ольги.

Сагиб-шайтан, которого мне предложено убить.

– Моя жизнь скучна.

– А мне кажется, что напротив. – Ольга вытянула руку и коснулась моей ладони, чиркнула ногтем и легко вспорола кожу. Крохотная ранка не причиняла мне боли, но кровь шла обильно, густо, падала в песок. – Извините. Я нечаянно.

Я не поверил.

– Ты же бежишь. От кого? Или от чего?

От нее, сидящей на расстоянии протянутой руки и ближе. От нее, оставленной за многие мили отсюда, но вернувшейся на мой след, мой запах и разум.

– Ты не волнуйся. Все от чего-то бегут. Хочешь, я расскажу тебе о дорогой сестрице? Жили-были две девицы. Она и я. Я и она. Мы никогда не знали, кто из нас первой увидел свет. Или правильно будет – увидела? У моей сестры чудесные глаза. Черные. Цыганские. Батюшка нас не любил. Из-за глаз, наверное. Я думаю, что он решил, будто маменька наша загуляла… с женщинами случается загуливать. Но мы были рождены в его доме и его именем наречены, а это что-то да значит… Мой брат был светловолос и голубоглаз. А второй – рыжий, но тоже с глазами светлыми, яркими. Я любила братьев. И батюшку тоже. Я ему простила мамину смерть… мне сказали, что она хворала долго. Неизлечимый недуг. Нутро выгрыз. Представляешь такое?

Почему-то я представил дохлого верблюда, лежащего неподалеку, и зверье, которое пробирается к туше, грызет ее и прогрызает, именно на брюхе, где находится упомянутое Ольгой нутро. Зверью помогает солнце, оно жарит, ускоряя гнилостные процессы, и верблюда разрывают накопившиеся газы… отвратительно.

– Он не возил матушку к врачу. Зато держал знахарку. Сущую ведьму. Мы с сестрой ее боялись, думали, что отравит и нас… так вот, матушка умерла. От трав, которыми ее поили. От заботы батюшкиной. Мы были малы, но все прекрасно помнили. И я сумела простить, а сестрица – нет. Она берегла ненависть, как драгоценный цветок. Она повторяла, что настанет время и справедливость восторжествует. Время настало. Моя сестрица сбежала из дому, а вернулась с бешеной сворой, которой кинула и отца, и брата, и земли наши… она отдала им дом. И сама стреляла по голубям. Я тебе не рассказывала? У нас была голубятня. Огромная – настоящий дворец. Отец это дело любил… смешно, ему бы охотой заниматься. Или политикой. Или попивать потихоньку, а он с голубями день-деньской возится. Особую породу выводил. Говорил, что наши голуби родовитые, что первых птиц еще в петровские времена доставили. Гордился ими, как детьми. Больше, чем детьми. А нас с сестрой в голубятню не пускали, разве что однажды…

Я слушал ее воспоминания, но они, принадлежа человеку, не делали человечней эту женщину.

– Он сам показал нам все. Подсобное хозяйство. Отделение для молодняка, который еще не перелинял, а если и перелинял, то не стал на крыло, и для гнезд, хотя туда не пустил. А нам хотелось посмотреть на птенчиков. Он показал нам чемпионов, которыми гордился. Ты знаешь, что голубям победы их на крыльях пишут? У него имелся один голубок, я не помню уже породу, белый-белый, как сливки, так у него все перья исписаны были. И когда он линял, специальный человек каждое перышко подбирал, отцу приносил, а потом они вместе все наново переписывали… голуби – красивые птицы. Она же их убивала. Нехорошо, правда?

– Не знаю. Мне все равно.

– Нехорошо, – упрямо повторила Ольга. – И страшно. Огонь. Птицы кружат. А она стреляет. И каждый выстрел – в цель. Бах-бах!

Она закричала, выкинув руки с вытянутыми указательными пальцами, тыча ими в огонь, который от страха присел, распластался на песке.

Безумная. Сагиб-шайтан.

– А потом и у меня спросила – не хочу ли я. Не хотела. Но взяла ружье, потому что, если бы не взяла, она меня убила бы. И снова – бах-бах… только стреляла я хуже. И вот я спрашиваю у нее: зачем ты это делаешь, сестра? Она же отвечает – потому что кто-то должен.

Действительно, кто-то ведь должен остановить караван мертвеца, который идет по пустыне, по следу инфернальной женщины… И я про себя решил, что непременно расскажу Роберту. Когда вернусь. Его фантазия, творившая волшебство в обыденном мире, создаст из этой истории нечто вовсе удивительное.

– Она говорила мне о войне, о народе, о нищете и голоде, о том, что пора очнуться и перестроить мир. А я все гадала – как смогут они перестроить мир, если убивают голубей? Но она меня отпустила. Она оказалась такой милосердной… или я – глупой? Скажи?

Но я промолчал, запоминая ее лицо в ржавом ореоле пламени, то как падают отсветы на волосы, на кожу, на плечи, то как просвечивает тело сквозь занавеси ткани…

– Хочешь? – Ольга протянула трубку, которую ей подал мальчишка-погонщик. – Дыши. Только глубоко… чтобы жить, нужно дышать глубоко.

Я принял и этот ее подарок.

Храм принял нас следующим утром.

Мы шли, и боги древнего мира свысока взирали на нас. Великий Осирис и его милосердная супруга. Шакалоголовый страж нижнего мира. Гор в обличье сокола. Апис-бык, тень рогов которого достигала самого края мира… Были там боги с головами крокодилов и ибисов, коров и кошек, были чудовища, каковых мне не приходилось видеть ни до, ни после, были фараоны, их советники, жрецы… целая армия из камня. И сагиб-шайтан – ее полководец.