Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 17)

И тот, что характерно, руки убрал.

— Вот-вот, — некромант обошел мертвеца по дуге. Вытянув шею, прислушался к чему-то, кивнул и вперился в жандарма. — Одежда где?

— Не имею чести знать! — рявкнул тот, вперившись в Ладислава совершенно честным взглядом.

— Так выясни.

— Выясни, — подтвердил Вещерский. — И не приведи вас Господь, чтоб даже пуговица пропала…

Он посмотрел превыразительно, и жандарм слегка побледнел.

— Проклятый он, — добавил Ладислав, присаживаясь на корточки. Теперь голова его находилась вровень со столом. — И не просто проклятый… ты что видишь?

— Туман, — Демьян потрогал шею. Рисунок кровить перестал, но не исчез, напротив, казалось, что он лишь крепче въелся в кожу. — Вокруг тела. Неправильный. Не такой, как у… вас.

— А какой?

Вот как ему описать? Туман он… он, конечно, разный, но, похоже, Демьян слов-то подходящих не знает.

— У вас он плотный такой. Живой. А этот… еще там, когда он жив был, будто растекался. Размывался. А тут…

— Тонкое тело разрушается в течение часа после смерти. Иногда, в ряде случаев, оно сохраняется до двух-трех часов… если провести специальный обряд, можно остановить распад на несколько дней или, как я слышал, даже недель…

— Нет здесь тонкого тела, — сказал Вещерский, все же подходя к телу. Туман вяло качнулся.

— Нет. И не было… как мне кажется, — Ладислав ткнул в тело пальцем. — Надо Никанора позвать, пусть этого голубчика распотрошит. Думаю, много интересного найдется. Кстати, помоги перевернуть.

И Демьян, не без труда преодолев брезгливость, — прикасаться к туману не хотелось, исполнил просьбу. И почему-то не удивился, увидев на спине покойного странный рисунок, похожий на кривоватую, словно ребенком намалеванную, паутину.

— И что это? — Вещерский поскреб кончик носа.

— Это? Это свидетельство или преступного замысла, или необъятной человеческой глупости, — Ладислав паутину потер, и туман вокруг тела всколыхнулся. — А скорее всего, и того, и другого… отпускай. Сердце, стало быть?

— Сердце, — подтвердил Демьян.

Он и теперь видел туман, в это сердце проросший, подернувший его, словно плесенью. И не только его. Эта плесень и кожу мертвеца покрывала, и пробиралась внутрь. И… если не сегодня, то завтра человек бы умер. Знал ли он?

Сомнительно.

— Вот, что бывает, когда люди обыкновенные пытаются использовать чуждую им силу… — Ладислав провел над телом ладонью. И отступил. — Мне другое интересно. Откуда это вообще взялось?

— Мне тоже интересно. Что вообще это значит, — Вещерский указал то ли на мертвеца, то ли на печать. — И я был бы несказанно благодарен, если бы ты, дорогой мой друг, снизошел до объяснений.

— Снизойду, — согласился Ладислав. — Только сперва поем. И… прикажи его сжечь. А лучше сам. И одежду тоже.

— А вещественные?

— Пусть составят опись, и снимки сделают. Хватит. Главное, чтобы руками не прикасались.

— Проклятье?

— Мертвомир. Здорового человека вряд ли убьет, но ночные кошмары никого еще счастливым не делали…

— А… — Вещерский кивнул на Демьяна.

— А ему все едино, он уже одной ногою там.

Но руки Демьян все же помыл, хотя… след от чужого тумана остался и после мыла, правда, ненадолго. Стоило отпустить собственную силу, и на ладонях вспыхнуло темное пламя. И туман исчез. А по крови будто тепло прокатилось, хотя и слабое.

Беседу продолжили в ресторации, в которой, собственно, и оставили княжну с Василисой. Ресторация была из числа тех, которые Демьян в прошлой-то жизни обходил стороной, ибо казались они ему чересчур уж пафосными и дорогими. И тут позолота сперва смутила, как и невозмутимость швейцара, распахнувшего дверь.

Алая дорожка.

Белый мрамор стен. Картины огромные в тяжелых рамах. Кадки с пальмами.

Музыка.

Запахи закружили, окутали, и в животе заурчало, причем как-то так громко, что урчание это услыхали, кажется, и музыканты.

— Привыкай, — сказал Ладислав. — Они в родстве с живой стихией состоят, которая вполне способна стать источником физического насыщения, коль нужда выпадет. А мертвомир во многом силы тянет. Вот и приходится пополнять наиболее простым и доступным способом.

Рот наполнился слюной, и Демьян только и смог, что кивнуть.

И что получается? Он ныне обречен быть вечно голодным? И чувство это нарастало, грозя вовсе лишить рассудка. Никогда-то в жизни он не был настолько голодным.

Княжна выбрала стол у окна, меж двух пальм, которые, склонившись друг к другу, сцепились огромными зелеными листьями. Устроившись с удобством, она глядела на улицу и казалась отрешенною, супругу лишь кивнула. На коленях ее лежала папка с бумагами, которые княжна, кажется, просматривала. И Демьян подозревал, что прочла она вовсе не то, чего желала.

Супруга она приветствовала кивком.

А Демьяна с некромантом, кажется, и вовсе не заметила. В отличие от Василисы. Та… сидела с крохотною чашкой кофе, которую держала аккуратно, и молчала. Но вот во взгляде ее виделся вопрос.

— Он умер, — сказал Демьян, надеясь, что информация эта не является тайною. — Сердце отказало.

— Сердце?

— Он испугался. Побежал. И то, и другое — достаточная причина, чтобы слабое сердце подвело, — ответил за Демьяна Ладислав. И стул отодвинул, плюхнулся, вытянул ноги и меню принял от полового. Покрутил в руках и велел: — Несите.

— Что?

— Все. И много…

— Уха стерляжья? Консоме из дичи? С волованами или буше? — половой согнулся и говорил тихо, но четко. — Стерляди паровые? Жареные рябчики? Лосось с соусом тартар?

— Вот-вот… все и неси… — Ладислав определенно пребывал в настроении. — И побыстрее…

Он похлопал себя по впалому животу.

— Значит… — спросила Василиса. — Это… не я его?

— Определенно, нет. Это он сам себя, — Вещерский опустился на диванчик подле супруги. — Я могу помочь?

Марья склонила голову, вздохнула и ответила:

— Можешь… можешь кое-что узнать? Только… не уверена, что это… будет приятное знание.

Вещерский молча поцеловал ей руку.

Глава 9

Василиса никогда-то не любила семейные обеды, еще с тех самых пор, пока жива была бабушка. И не просто жива, но когда она, еще не утомившись светом, обреталась в городском их дома. В ее присутствии обеды эти проходили в тяжелом молчании. Василису тяготило и пространство столовой, казавшейся вовсе уж необъятною, и огромный стол, способный вместить сотню гостей, но чересчур большой для семьи Радковских-Кевич.

Белый снег скатертей.

Хрупкость костяного фарфора, для которого она была чересчур неуклюжа. Столовое серебро. Лакеи, словно призраки. И правила, бесконечные правила… и, наверное, не она одна мучилась этою повинностью, если, стоило бабушке удалиться в поместье, как все переменилось.

Не сразу, нет.

Батюшка с матушкой сбежали в Египет, а Марья, если и пыталась повторить сложное действо, больше походившее на церемонию, нежели обед, то у нее не выходило. А потом и Марья замуж вышла, и Настасья уехала, а бабушки вовсе не стало.

Как и семьи?

Пожалуй что. Александр пафоса столовой не жаловал, да и вовсе зачастую столовался вне дома. Одной же Василисе в огроменной обеденной зале было еще более неуютно, нежели прежде.

И все-таки семьей не принято было обедать в ресторации.

Даже в хорошей ресторации.

И чтобы под музыку, которая звучала откуда-то издалека, этаким неназойливым фоном. И разговаривать о пустяках, обо всех и сразу.