Карина Дёмина – Дельфийский оракул (страница 49)

Или Пашка.

Тот по-прежнему строил из себя колдуна, причем куда более старательно, чем прежде. Сказывалась конкуренция с сестрицей, в которой вдруг тоже «проснулся» дар предков. И Евдокия оказалась более талантливой мошенницей – в дар ее Аполлон не верил совершенно. Люди потянулись к ней, а Пашка оказался забыт. Пожалуй, если бы не Рената, он и вовсе ушел бы из Центра. К чему держать колдуна, у которого нет собственной клиентуры?

– Люди – сороки, – ворчал Пашка, кривясь от тайной обиды. – Падки на все яркое. Дуська лжет! А у меня – дар…

Аполлон соглашался с ним, понимая, что ничего уже не изменит. Развод? И брачный договор, отбирающий ту иллюзию обладания собственностью, которая еще у него осталось.

Лучше уж оставить все, как есть…

Тем более что в личную жизнь Аполлона никто не вмешивался.

– А потом они начали пропадать. – Аполлон безостановочно потирал руки и растер наконец кожу докрасна. – Я хотел устроить туда Оленьку… она умела хорошо с рунами обращаться. Но она вдруг пропала. И Женечка тоже. А с Мариночкой вообще непонятно получилось. Я к ней пришел, а дверь – открыта. Я подумал, что Мариночка дома, но там было пусто. И, главное, сумочка-то на месте! Сумочку эту Мариночке я подарил. Хорошую. Дорогую. Ренате ее из Австрии привезли, но – не подошла. Рената была не против, чтобы я Мариночке ее отдал! И Мариночке так понравилась сумка… она с ней не расставалась. А тут вдруг – сумочка есть, а Мариночки – нет.

– И ты ушел? – Далматов понял, что больше не будет бить этого человека. Что человека-то и вовсе нет, оболочка только. Дышит она, оболочка эта. Ест. Гадит.

Оправдывает себя.

И неужели женщина, сидящая рядом с ним, держащая его под локоток – так поддерживают больных и ослабевших людей – не видит, сколько мерзости в ее Полечке?

– А потом я вновь пришел, и сумочки уже не было тоже. Я подумал, что Мариночка уехала. Она была такой легкой на подъем…

Уехала. Только недалеко. Скорее всего, туда, куда «уехала» Саломея.

– Я начала подозревать плохое, когда и Иринка пропала. Она-то была не такой, она бы не бросила меня без предупреждения!

Оксаночка ласково погладила Аполлона по плечам, приобняла, всем своим видом показывая, что в отличие от Мариночки, Женечки и Иринки она точно уж не бросит своего «принца».

– Она мне звонила накануне, – со вздохом признался Аполлон. – Просила, чтобы я приехал. А я не мог! У Ренаты был званый ужин. Люди пришли. Это было бы неучтиво – бросить в такой момент Ренату. Ира же кричать начала вдруг… никогда не кричала, а тут… Сказала, что я виноват, что я оставил чашу без присмотра, и теперь ее используют. Но я не оставлял чашу! Я Ренате ее отдал, в коллекцию. У Ренаты замечательная коллекция!

Саломея рассказывала об этом Илье.

Она тоже всерьез любила вот эту… ласковую сволочь?

– А Иринка вернулась такой… такой страшной… совсем сумасшедшей! Мне пришлось… увезти ее.

Вышвырнуть на улицу – беспомощную, бессознательную.

– Это все Дуська. Или Пашка. Они берут чашу! Я к ней и пальцем не прикасался! – Аполлон теперь почти кричал. – Пашка магом себя мнит! А Дуська мне завидует! И мамочку вечно поддевает, что она за меня замуж вышла! Дуська боится, что Рената помрет и все завещает мне! А она, дура жирная, останется ни с чем! Вот и мстит.

Только страдают от этой мести совершенно посторонние люди.

Саломея…

– Ты у них спроси о Саломее, – завершил свой рассказ Аполлон. – Они точно знают, где она… а я – так… я подумал, что она во всем разберется. Я хочу, чтобы кто-нибудь с этим всем разобрался! Чтобы все стало, как раньше.

– А ты?

– Я… я не умею, – тихо ответил Аполлон.

Глава 3

Солнце в голове

Во сне Саломею преследовало солнце. Она бежала, скрываясь в тени шелестящего лавра, но тень эта была слишком ненадежной защитой. И жар, накатывая волна за волной, испепелял беззащитную зелень.

– Отстань! – потребовала Саломея.

И солнце остановилось. Оно было рядом: руку протяни – и коснешься раскаленного шара, который и не шар вовсе, но лишь круг с выбитым на нем рисунком.

– Спрашивай, – солнце говорило, не разжимая губ.

– Иди к черту!

Саломея вырвалась из объятий своего сна. Она лежала в кровати, у стены, покрытой старыми, слегка подпревшими обоями. Некогда они имели богатый оттенок старого золота, на котором выделялись белые опахала павлиньих перьев, но теперь обои выцвели, а тисненый рисунок слился с их фоном.

Коснувшись стены, Саломея с облегчением убедилась, что она на самом деле существует.

Подушка. Одеяло, которым ее укрыли до подбородка. Простыня – синяя, в цветочек.

И люстра – в виде раскрывающегося цветка лилии.

Саломея была не дома, но – почти. Она вдруг отчетливо вспомнила эту комнату. Окно с французскими шторами. Изящный столик и несколько шкатулок. Не с косметикой, но с колечками, цепочками, браслетиками и прочими девичьими пустяками. Кровать, когда-то слишком большая – Саломее это мешало засыпать – теперь была слишком мала.

И столик выглядел почти кукольным. Шкатулки – и вовсе были игрушками. А комод – нет, не такой огромный, каким был. Платьев внутри нет, лишь белый халат, купленный недавно, судя по запаху. Этикетку – и ту не оторвали.

Халат пришелся ей впору, как и розовые тапочки с помпонами.

Зеркало отразило некую особу: взъерошенную, вида то ли болезненного, то ли безумного. Щеки ее пылали румянцем, а веснушки усыпали кожу так обильно, что она казалась смуглой, коричневой.

– Черт, – сказала Саломея и обрадовалась тому, что способна говорить.

На столике у кровати лежал телефон и записка.

«Проснешься – позвони. Д.»

– Краткость – сестра таланта, – Саломея спрятала телефон в карман халата и, опираясь о стену – скорее, для собственного успокоения, нежели по реальной надобности, – вышла в коридор.

Если память ее не подводит, идти следовало прямо, до статуи полуобнаженной девы всполошенного вида – Саломея теперь знала, что это та самая «испуганная нимфа», цвет бедра которой столь старательно воспроизводили французские ткачи. Миновав статую – повернуть налево, в коридорчик, очень узкий и тесный, да и прежде ей казалось, что стены его вот-вот сомкнутся.

Почему-то Саломея была совершенно уверена, что Далматов обитает в своей старой комнате. Конечно, его могло там и не быть, и пришлось бы ей искать кабинет или все-таки звонить ему, но Саломея надеялась на удачу.

– Привет, есть кто дома? – спросила она и – вежливости ради – постучала. – Можно?

Решив, что можно, Саломея вошла.

Ремонт обошел и это помещение стороной, правда, выглядело оно более жилым, чем все предыдущие, включая и старую комнату Саломеи.

Далматов лежал на диване и дремал над книгой. «Мифы Древней Греции»? Оригинальный выбор у него. И вид – тоже ничего себе. Очки съехали на кончик носа, волосы растрепались, а в щеку уперлась твердая обложка книги. Отпечаток останется.

Саломея знает – сама не раз так засыпала, над книгой.

– Эй. – Она убрала книгу и подумала, что, возможно, не стоит Далматова будить.

Но за окном стоял день, и солнце пробивалось сквозь шторы. Саломея солнце любила, но сейчас его иллюзорное присутствие ей было неприятно.

Далматов открыл глаза и пробормотал:

– Тебе нельзя вставать.

– Почему?

– Потому.

Содержательная беседа! Ну и ладно. Саломея забралась в кресло с ногами, как прежде, и, открыв книгу наугад, прочла вслух:

– «Бог света, златокудрый Аполлон, родился на острове Делос. Мать его Летона, или Лето, гонимая гневом богини Геры, нигде не могла найти себе приюта… – Она помнила этот миф и саму книгу – когда-то новое издание с обложкой в бежево-коричневых тонах. – …родился бог света Аполлон, и повсюду разлились потоки яркого света. Словно золото, залили они скалы Делоса. Все кругом зацвело, засверкало: и прибрежные скалы, и гора Кинт, и долина, и море».

Далматов потянулся и, зевнув, спросил:

– Ты как?

– Нормально… – Саломея закрыла книгу – и вновь раскрыла, чтобы прочесть первый абзац, который попадется на глаза. – «Натянул далекоразящий бог свой серебряный лук; словно искры пламени, сверкнули в воздухе его золотые стрелы, и пали люди, пронзенные стрелами…»

– Золотые стрелы, значит?

– «…Его мольба тронула грозного Аполлона. Но поздно! Уже слетела с тетивы золотая стрела, нельзя вернуть ее…»

Книга издевалась над Саломеей? Или солнце подобралось к ней слишком близко? Желтые пятна света расплывались по страницам, стирая ненужные им буквы.

И снова – шелест страниц.