А на другой день, Пасху Святого Воскресения, прибыл с большой свитой сам местный губернатор по имени Тентитль. С тремя поклонами на индейский манер приблизился он к Кортесу и затем поклонился и нам, стоявшим подле. И снова пришлось отвечать на вопросы.
Кортес с превеликой учтивостью сообщил, что мы христиане и вассалы величайшего в мире сеньора – императора Карла. По его велению мы прибыли в эту страну, о которой, как и о ее великом властителе, наш государь уже давно и много слышал. Он и хочет подружиться с Мотекосумой и заключить союз. Но для всего этого Кортесу нужно знать, где проживает Мотекусома, чтобы лично его приветствовать.
Тентитль ответил высокомерно:
– Ты только что прибыл, а посему правильнее было бы не требовать сейчас свидания с нашим повелителем, а сперва принять подарки, какие он посылает, а затем уже передать свои желания мне.
При этих словах он из деревянного ларя стал вынимать множество драгоценностей, одну чудеснее другой, приказал поднести более 10 карг белой одежды из хлопчатобумажной ткани или из очаровательных пестрых птичьих перьев. Съестные же припасы выгружались на берег в несчетных количествах.
Все это Кортес принял с изяществом и веселой простотой и, со своей стороны, одарил пришедших гранеными стеклянными самоцветами и другими блестящими вещами.
Предложил он также, чтобы местным жителям было объявлено: стекаться на обмен с нами, ибо у нас есть много вещиц, которые мы охотно уступим за золото. Тут же он велел принести парадное кресло с инкрустацией и росписью, несколько кусков марказита, завернутые в дорогие надушенные платки, нитку граненых стеклянных бриллиантов, кармазинную шапку с золотым медальоном и изображением победы конного Святого Георгия с копьем над драконом. И спросил лишь, где и когда можно будет предстать пред самим Мотекосумой.
Тентитль принял подарки и ответил, что Мотекосума, несомненно, обрадуется вести о своем собрате, нашем великом короле, а посему он немедленно отправит ему подарки и передаст ему ответ.
Мой враг встал и отвернулся от меня, он стоял, глядя в лес, будто пытаясь увидеть нечто, недоступное моим глазам. И напряженная поза его свидетельствовала о глубочайшем душевном волнении, которое я не смел нарушить вопросами.
– Будь проклят тот день, – сказал Ягуар, не оборачиваясь ко мне. – Будь проклят…
Это проклятье запоздало. С неделю мы провели в ожидании, занимаясь обустройством лагеря. Вдруг однажды утром показался большой караван тяжело нагруженных носильщиков. Во главе их ступал Тентитль и с ним еще другой великий мешикский касик, Кинтальбор. Приблизившись к Кортесу, послы преклонились, дотрагиваясь рукой до земли у его ног и целуя ее, затем нас всех окурили из кадильниц, а потом повели учтивую речь, полную приветствий и пожеланий, пока не дошли и до принесенных подарков.
Разостлана была большая циновка, на нее наложили разной хлопчатобумажной материи, а затем стали извлекать чудесные предметы. Прежде всего диск из чистейшего золота, но величиной с колесо повозки. На поверхности его было изображение солнца и людей, исполненное с великим умением. Затем появился второй диск, еще больших размеров, но из серебра и с изображением луны. Попросив шлем у Кортеса, послы доверху наполнили его золотым песком, добытым, по их словам, прямо с приисков. Нам этот подарок казался бесценным, так как давал уверенность, что в этой стране действительно добывается золото. Далее на циновку легли золотые звери и птицы, искусно сделанные и очень красивые, ожерелья и браслеты, опахала и веера из перьев удивительного зеленого цвета и несколько тюков тончайшей материи. Передавая все это, послы просили Кортеса принять дары столь же благосклонно, сколь они были посланы великим Мотекосумой, который искренне рад прибытию чужаков.
Но невзирая на ласковые слова, Мотекосума явно не желал встречаться с нами, силясь откупиться дарами. Кортес же был настойчив. Неоднократно он благодарил послов и наградил их двумя рубашками голландского полотна, синими бусами и другими мелочами, а перед отъездом их дал им еще для Мотекосумы бокал флорентийской работы с позолотой и рисунками. Послы отбыли. Для нас вновь потянулось ожидание.
Оно давалось нам тяжко, ибо хлеб наш плесневел, в мясе заводились черви, а продуктов, нам поставляемых, было не так и много. Меж тем до возвращения послов случилось еще одно весьма важное событие: в лагере появились пятеро индейцев. По языку и одежде они не походили на мешиков. Особенно удивил нас их обычай прокалывать нижнюю губу в нескольких местах и вставлять в нее куски цветного камня и золотые пластинки. Подобным образом были изукрашены и их уши. Ни донья Марина, ни Агиляр не понимали их языка, и только когда двое из них стали говорить по-мешикски, разговор завязался. Кортеса и нас они приветствовали от имени своего владыки, который прислал их сюда, так как думает, что столь отважные люди принесут немало пользы и ему. Пришли бы они и раньше, да опасались мешиков, с которыми враждовали издавна. Много полезного узнал Кортес от них о противниках и врагах Мотекосумы, которых оказалось немало. И предвидя грядущие сложности, Кортес обращался с послами хорошо и просил как можно скорее опять вернуться.
– Предатели! – не сдержал гнева Тлауликоли. И он имел на то право, ибо многие, с кем случалось встречаться Кортесу, стали после помогать нам и воевать против мешиков.
Но как можно было винить их, живших в вечном страхе пред кровавыми идолами Мешико?
Однако на эти мои слова Тлауликоли, обычно весьма сдержанный, ответил вспышкой гнева. Он вскочил и, швырнув в костер недоеденную лепешку, разразился бранью. Воины, что сидели неподалеку, тоже вскочили. Они ждали приказа, готовые убить нас, и я видел на лицах желание получить такой приказ. Я клял свой несдержанный язык, а Педро, стоя на коленях, молился.
Тогда один воин приказал ему замолчать, но Педро лишь громче заговорил, призывая Господа обрушить молнии на головы дикарей, поразить их громом и телесной немочью, а Ягуара и вовсе низринуть в геенну огненную.
Когда же воин, раздраженный неподчинением, ударил Педро копьем, тот захохотал и упал ничком на землю, целуя ее и прося у Девы Марии о милосердии.
Но вот Тлауликоли успокоился. Он подал знак, и воины вернулись к прежним своим занятиям, хотя с нас они не спускали взгляда, и я, страшась повторения поступка, решил больше не рассказывать о нашем путешествии, но сам принялся выспрашивать Тлауликоли о его жизни. Я умолял его продолжить рассказ о чудесном спасении и сам поведал о святых отшельниках, которым не единожды помогали звери.
Мне казалось, что вот он – случай достучаться до темной души Тлауликоли, доказательство милосердия Божьего и любви истинной.
Он же, выслушав мои пламенные речи, сказал:
– Ваш бог властвует над зверями. Но и наши боги делают то же.
Много времени провел я в лесу, и ягуар не покидал меня надолго. Он уходил лишь для того, чтобы вернуться с добычей. Он приносил мелких животных и птиц и, разодрав их, клал возле моего лица. Так сырое мясо и кровь стали моей едой.
Еще ягуар вылизывал раны, и те зарастали, словно по волшебству. А может, так оно и было, поскольку я уже понял, что зверь этот послан был неспроста. В день, когда я сумел встать на четвереньки, я поклонился моему спутнику, сказав:
– Спасибо тебе.
И пусть слова мои были лишены всякой красоты, ибо был я молод и неумел в искусстве речи, но исходили они от сердца. Ягуар понял это и ласково потерся о мое плечо.
Позже он вывел меня, еще слабого, к людям.
Тогда-то я и узнал, что в тот набег тескокцы убили многих и многих увели, среди прочих – двоих моих братьев, которых мать уже полагала умершими. Она и меня не чаяла увидеть и сначала не поверила, что это я, Тлауликоли. И прочие не поверили тоже. Меня окружили. Люди, каковых я знал с детства, глядели на меня со страхом, показывали на мои раны и говорили:
– Разве может человек выжить после такого?
Мой же рассказ о звере, спасшем мне жизнь, и вовсе привел их в смятение. Они не знали, злой ли я дух или же бог, который принял обличье человека. А потому староста постановил не чинить мне вреда, но запереть. А сам он послал гонца к касику по имени Ицкоатль, что означает «обсидиановый змей».
Мне позволили умыться и накормили едой, каковая, однако, показалась пресной и невкусной. Взаперти я провел семь дней, отдыхая и вновь возвращаясь к прежней человеческой жизни. Ночами до меня долетал грозный рык ягуара, каковой мои соплеменники сочли предупреждением. Они стали относиться ко мне, как относятся если не к богу, то к человеку знатному.
Ицкоатль же прибыл на восьмой день. О его приближении донесли гонцы, и староста начал готовить встречу. Меня умыли, а тело смазали древесным соком, придававшим коже блеск и приятный аромат. Матушка принесла новые одежды и, испугавшись, что встреча эта будет последней, обняла меня. А я заглянул в ее глаза и увидел, что они сухи, как старые колодцы. Лицо же матушки изрезали морщины, а волосы тронула седина.
– Я стану воином, – сказал я ей. – И приведу в твой дом рабов, которые избавят тебя от тяжелой работы. Я пришлю золото, зеленый камень и ткани, сотканные из птичьих перьев. Я сделаю все, чтобы ты снова улыбалась.
