Карина Демина – Змеиная вода (страница 37)

- Врет, - Бекшеев поморщился, признавая себе, что сам факт этот неприятен. – Не могу сказать, в чем именно, но врет. Или крепко недоговаривает.

- А еще также крепко недолюбливает Захара.

- Это как раз и понятно.

- Мне – нет…

Дорогу перегородила лужа, и главное, разлеглась от забора до забора черным покрывалом, меж заросшими крапивой берегами. Бекшеев вот сразу и пожалел, что от машины отказался. Нет, нога почти болеть перестала и даже сгибаться начала, но себя, пробирающимся через крапиву, он не видел.

- Во-первых, она его любила, а он предпочел Ангелину.

Женское самолюбие – опасная штука.

- Во-вторых, она была единственным целителем в городе. Уважаемым человеком. Авторитетом, - Бекшеев попытался прикинуть, сколь глубока лужа и не утонет ли в ней, если рискнет пересечь напрямик.

- А появился Захар, и авторитет ушел…

- Не совсем. Скорее возникла опасность, что этот авторитет будет утрачен. Он и как целитель сильнее…

- И мужчина, - Зима тоже остановилась перед лужей. Посмотрела налево, направо. И двинулась к крапиве. – Её вполне могут подвинуть. Тем более что госпиталь теперь не её личный или семейный, но собственность города. А значит, и кто будет его главой, решают городские власти… и вполне могут решить, что Захар им подходит больше.

Девочка, остановившись перед крапивой, посмотрела на нее, на Зиму и вернулась к луже, через которую перебралась, осторожно переставляя лапы. И уже на той стороне принялась брезгливо их отряхивать.

- Захару это не нужно, - Зима хмыкнула. – Похоже, лучше и вправду прямо. Вроде неглубоко…

- Захару это пока не нужно. Да и Каблуковых, полагаю, кандидатура Людмилы устраивает куда больше. Из двух зол, как говорится… но положение у нее шаткое…

- И старая обида никуда не делась.

- Именно.

Бекшеев сделал шаг, подспудно ожидая, что провалится. Но нет, земля под ногами чувствовалась, да и трость не спешила нырнуть в темную пучину.

- Эй, вы там где? – Тихоня выглянул из-за поворота. – Поспешите… тут, оказывается, дом выносят…

Не дом. Из дома.

Старый забор, поросший зеленоватым лишайником. Он даже чуть накренился, удерживаясь едва ли не чудом, да еще кустами сирени. Та разрослась буйно, заслоняя собой и окна, и всю-то стену, крашеную желтой краской. Красили причем недавно, поскольку краска не успела не то, что облезть – потрескаться. Сам двор, огороженный забором, был невелик. В палисаднике расцветали астры, да и сквозь штакетины проглядывали какие-то еще цветы, названия которых Бекшеев не знал.

Главное, другое.

У ворот, перегородив их, стояла телега. На телеге громоздились какие-то тюки, мешки. И пара мужиков, матерясь, пыталась впихнуть наверх огромный сундук. Процессом руководила женщина необъятных размеров.

- Что здесь происходит? – поинтересовался Бекшеев.

Но его не удостоили и взгляда.

Сундук застрял, упершись краем в тумбочку.

Мужики пыхтели. Женщина махала руками…

- Стоять! – рявкнул Бекшеев, испытывая преогромное желание выразиться так, чтобы быть точно понятым.

Руки у мужика дрогнули и сундук, почти уже уложенный поверх прочих тюков, поехал вниз. Его попытались подхватить, замедлив падение, но безуспешно. С глухим ударом сундук соприкоснулся с землей, хрустнул и раскрыл крышку, выпуская заодно и содержимое. Ворох разноцветных тряпок вывалился на землю.

- Олухи безруки! – заверещала женщина тонким нервным голосом. – Да что вы творите, паскуды…

- Так… - мужик стянул шапку и, отерши лицо, указал на Бекшеева. – Маш, это вон…

Женщина развернулась.

Лицо её было кругло и гладко. Выщипанные тонкой нитью брови почти терялись на нем, как и маленькие заплывшие глаза. А вот губы выделялись алым пятном.

И усики над ними, черные, аккуратненькие.

Женщина раскрыла рот, явно собираясь высказать Бекшееву все-то, что она думает о нем и ситуации в целом, и Бекшеев, вздохнув, вытащил удостоверение.

- Полиция, - сказал он громко, чтобы услышала не только женщина. – Особый отдел.

- Да…

Женщина все же высказалась, и что она думает про Бекшеева, который под руку честным людям лезет, и про полицию, и про особый отдел. Голос её, пожалуй, мог бы сделать честь иной оперной диве. Этот голос взлетал до небес, становясь нервным и тонким, что струна, то обрывался низким чистым басом.

Зима молча вытащила револьвер и выстрелила.

В воздух.

Звук показался тихим даже, но женщина осеклась. Мужики попятились. И по лицам их было ясно, что вмешиваться они не станут, и даже надежда почудилась, что вдруг да Зима пристрелит эту вот скандалистку в рябом платье.

- Еще пасть раскроешь, - сказала Зима, револьвер убирая. – Собаке скормлю.

И на Девочку указала, которая выглянула из-под телеги, чтобы дружелюбно ощерится.

- Люди добрые… - возопила женщина, руку на грудь возложив. – Что это деется… на честного человека посеред бела дня…

- Угомонись, Маш, - во дворе появился седой мужичонка с куцей бородкой. – А то и вправду, не пулю, так каторгу схлопочешь. Доброго дня, господа.

И поклонился.

- Доброго, - ответил Бекшеев, а заодно сообразил, что Тихони не видать. – Могу я узнать, что здесь происходит?

- А… вы, собственно, господа… - мужичонка покосился на женщину. – По какому вопросу…

- По вопросу расследования, - Зима оперлась на телегу. – Смерти гражданки… Северцевой, кажется? Инги… по отчеству не скажу.

- Германовна она, - неожиданно спокойным голосом ответила женщина. – По первому мужу, хай его черти дерут… скотина… жил скотиной, скотиной и помер.

При этом женщина перекрестилась.

- Мария, ты вон вещички собери, будь добра. А разве не несчастный случай? Нам сказали, что её змея укусила, - мужичонка прищурился. – А тут вдруг особый отдел… стало быть, не несчастный?

- Полагаем, что нет. А вы…

- Яков я, Ладюшкин, - руку мужик протягивать не стал, но поклонился. – Отчим, стало быть… хотя… мы уж когда с Машей сошлись, то Инга совсем большою была. А там вскорости замуж вышла, съехала…

- Что вы тут делаете? – спросил Бекшеев.

- Вещи забираем.

- Чьи?

- Так… дочки Машкиной. Померла она… - мужик перекрестился. – Машка и велела ехать.

- А вы и послушали?

- Так-то… - Яков смутился и оглянулся на жену, которая далеко не ушла, но встала за оградой, хмуро наблюдая за происходящим. И губу вон нижнюю выпятила, вывалила. И кулаки сжала, готовая отстаивать то, что полагала своим.

- А чего? Ждать, когда этот ирод возвернется?! – не выдержала Мария. – Он мою доченьку загубил… мою кровиночку… мою родиночку…

Голос её, вновь сорвавшийся на визг, понесся по улице.

- Маша! – Яков попытался одернуть, но попытку не заметили.

- Как есть сгубил… скотина этакая… и теперь что, все ему оставлять?

- Во-первых, дом опечатан, - произнес Бекшеев.

- Где?