Карина Демина – Лиса в курятнике (СИ) (страница 39)

Девица была мертвой и холодной. На шее отчетливо виднелась синюшная полоса, а шелковый бант, который вплетали в косы, лежал рядышком этакой змеею. Сравнение, пришедшее в голову, Лешеку категорически не понравилось.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — почему-то ответила Лизавета. — Я ее только видела…

— Алена. — Свяга смотрела на тело равнодушно. — Другие называли ее Алена… она не хотела здесь быть.

— Почему?

— Любила. Но отец настоял. Он думал, что ее избранник не годится. Не знаю почему. Он злился. Ее это печалило. Она хотела любить…

А теперь вот лежала на холодном полу, вызывающе нагая и…

— Она может вызвать душу, — Лизавета прервала размышления, — и спросить… ко мне, к слову, предыдущая явилась. Душа то есть предыдущей девушки… очень невоспитанная, между прочим. И говорила всякое… непотребное… про вас и… ваших родителей.

Лешек потер подбородок.

Допросить душу?

Почему бы и нет. Свяги подобного не одобряют, но нынешняя, на счастье, все же немного человек и понимает, почему этот допрос необходим. Только разговаривать будет не Лешек. Он, конечно, многому обучен, но…

Димитрий, как Лешек подозревал, вызову не слишком обрадуется.

Лизавета сидела в уголочке, нашла местечко подле беломраморной статуи и затихла. А то голос подашь, вспомнят, что тебе тут не место, и выпроводят под благовидным предлогом, позабывши, что это она Снежку нашла, сюда привела, и вообще…

Статуя была массивной, постамент имела солидный, и сидеть пусть было несколько жестковато, но вполне удобно. Главное, коридор весь словно на ладони. Вон охрана выстроилась, перекрывая проход — вдруг да вздумается кому прогуляться, так не пустят к телу. И главное, стоят казаки вроде бы неподвижно, а все равно в фигурах их читается Лизавете недоумение некоторое.

Растерянность.

И злость.

Знать бы, на кого злятся.

А вон еще людишки прибыли. Одни на четвереньках ползают, следы тайные выискивая. Другие стены оглаживают. Третьи над телом замерли. Не прикасаются, стоят, а меж ними белым пятном Снежка выделяется. Вот уж диво дивное…

В народе про дев лебединых всякое сказывают. Будто бы перо свяжье способно любую болезнь одолеть, а сама дева, коль повстречаешь на рассвете, коснется рукой, одарит силой и здоровьем…

А на закате если, то, наоборот, лишит и того и другого…

Детей они уносят, налетят белой стаей, закружат, завьюжат, подхватят на крыла, и поминай как звали: мол, свои у свягов не родятся, вот человеческих и берут понянчиться.

Снежка развела руки.

Пальцы ее зашевелились, сплетая полупрозрачную сеть из воздуха. И отступил цесаревич, а тот самый неприятного вида писарь, который тоже туточки очутился, напротив вперед будто бы подвинулся. Тихо стало.

Похолодало знакомо.

И вой раздался, пронесся по дворцу, да такой, что зазвенели стеклышки на хрустальной люстре, сама она угрожающе качнулась, но цепи выдержали. А Лизавета прикинула, что аномалия перешла на новый уровень.

Скоро она.

Теперь призрак более не напоминал покойную. Да и призраком, говоря по правде, не был. Пред людьми предстало нечто, сплетенное из грязного тумана. Оно выло и стенало неразборчиво, сыпало проклятиями…

— Отпускай, — велел писарь. — От этого толку не будет, одни проблемы…

И Снежка крутанула запястьем, сворачивая сеть. Взвыло. Зазвенело. Сыпануло снежком, а после жаром обдало — развоплощение, если подумать, к реакциям экзотермическим относится. Тем, кто стоял ближе, досталось сильнее. Снежку огонь не тронул, а вот писарь отшатнулся, сбивая пламя с мундира. Кто-то выругался, кто-то…

А Снежка задумчиво произнесла — и голос ее был слышен всем:

— Очень злая душа.

Рыжая сидела в уголочке, изо всех сил притворяясь незаметной, и грызла ногти. Димитрию бы смотреть вовсе не на нее. Пусть тело невинноубиенной и унесли в мертвецкую, а пол был чист и ничего-то, кроме разве что рассыпанных розовых лепестков, не напоминало о несчастье, но…

Ему бы на эти лепестки смотреть.

И думать, кто в очередной раз наведался в оранжерею, потревожив покой розовых кустов. Садовники опять станут материться и причитать, а заодно уж поклянутся, что ничего не видели, не слышали и близко не ведают, кто шалит…

Они так и сказали, мол, шалят.

Дворцовые.

Дикий люд. Понравилась тебе барышня? Так отправь кого к цветочнице, пусть составят букет красивый, со смыслом тайным. Барышни очень эти самые тайные смыслы ценят. И букеты из «Помазеля», где самый махонький пучок незабудок в двадцать пять рублей встанет. Оно, конечно, дороговато, а может, лениво просто, вот и лазят время от времени особо ретивые по кустам. И не столько возьмут, сколько потопчут…

Или вот еще можно подумать, почему казаки на посту заснули. И ладно бы в первый раз подобная… даже не оплошность, тут у Димитрия иные слова на язык просились, которые в обществе потреблять неможно. Однако же…

Стоит старший, хмурый, злой. Пальцами шевелит, будто разминает. А младшенький, новенький, вовсе попритих.

Рыжая же ногти грызет.

И как ее снова угораздило-то? Стрежницкий пока работать лишь начал, спрашивать о результате рано, но с ее умением встревать в дела непотребные как бы поздно не оказалось.

Подойти, что ли?

Димитрий огляделся.

Его люди работали споро, слаженно, только чуял — не поможет. Не оставили им следа, кроме как легкого призрачного, и тот поди зацепи.

Свяжья полукровка отмерла, крутанулась на пальчиках, руки расставивши, и показалось, полетели в стороны белые перья лебяжьи.

Не перья.

Лепестки.

Подняло, завихрило… а лицо ее задумчивое, с улыбочкой… а может, она? Нелепо, но… кто знает, на что нелюди способны? Вон сам Димитрий при императрице-матушке с молочных лет своих состоит, а все равно, мнится, и половины правды не ведает.

С другой стороны, зачем ей?

Матушка сказывала, будто иным народам до человеческих страстей дела нет, что власть не привлекает… а если не власть?

Если ей Лешек глянулся?

Димитрий обошел свягу стороной. Нет, они и виделись всего раз… или и раза довольно будет? А с другой стороны, с покойною Лешек не заговаривал, особо средь девиц прочих не выделял… Тогда зачем? Не думает же она все полторы сотни красавиц передушить?

Свяга пошевелила пальчиками, выплетая из роз удивительной красоты платье. А вот и та, для которой оно предназначено. Этот призрак лишь начал формироваться. Он был полупрозрачен, невесом и нестабилен.

— Кто? — спросил Димитрий, и свяга протянула руку, приглашая. А он, не колеблясь, коснулся бледных, каких-то слишком уж хрупких, будто изо льда выточенных, пальцев. И свяга вздохнула, а в следующее мгновенье…

ГЛАВА 19

…Если верно, что красота спасет мир, то того количества красавиц, что собрались ныне во дворце его императорского величества, довольно будет, дабы спасти не только Арсийскую империю, но и весь континент, с морями, его окружающими, и тварями предивными, в оных морях обитающими. И остается лишь искренне посочувствовать судьям, которым предстоит выбрать ту единственную, что возложит на голову хрустальный (как говорят слухи) венец.

А возможно, не только его.

Впрочем, нам ли повторять слухи? Мы в скромности своей лишь предлагаем читателям разделить огромную радость и восторг, полюбовавшись наипрекраснейшими созданиями Арсинора и всей империи. Не правда ли, всем они удивительны: изысканными манерами, умением принимать позы, радующие взгляд, и, главное, одеяниями…

Темный коридор.

Дворец огромен, и все коридоры освещать, этак и разориться можно… даром, что ли, батюшка в собственном их доме дюже ругаться изволит, когда кто-то допоздна сидит и свечи жжет. Во дворце давно уж не свечи, и приказчик сам батюшку уговаривал, чтоб тоже электричество провел, мол, так оно выгодней будет. Только батюшка упрямый.

Будь маменька жива, она б сумела достучаться.

И Аленушку свою не стала бы неволить. Сама приговаривала, что в невольном браке счастья не сыскать, а жить несчастливою… зачем?

Вот и Аленушка не знала зачем.

Спешила.

Бежала.