Карина Демина – Дикий, дикий запад (СИ) (страница 69)

Проклятье, об этом точно говорить не следует. И вспоминать, сколько шуму наделало это убийство. В парламенте вновь заговорили об ограничительном эдикте, обязательных проверках на одаренность и психиатрических экспертизах магов.

– Короче, они свихнулись, – подвела итог Милисента, явно не собираясь ни ужасаться, ни в обморок падать.

– Именно, – Чарльз выдохнул с некоторым облегчением. – Дар у них был. И яркий, выраженный, но разум подвел.

– И остров таких, скорбных разумом, помогает выявить? – она поежилась.

И Чарльз ощутил, как накатывает знакомая волна.

– Руку, – он протянул свою и Милисента молча вложила пальцы. – Закрой глаза. Представь, что тебя окружает стена.

– Эдди запретил магию.

– Направленную кнаружи. Эта же напротив, отсечет нас от внешнего воздействия.

Она пыталась, Чарльз видел. Но щиты, тем более под давлением, требуют не только сосредоточенности, но и отличного контроля.

– Сядь ко мне. Пожалуйста.

И вновь Милисента молча пересела. Она оказалась вдруг так близко, что Чарльз невольно смутился. И тотчас обругал себя: не сейчас. Что-то подсказывала, что та, первая волна, прошедшаяся по сердцу наждачкой, лишь начало.

А могли бы предупредить.

И словно отзываясь на мысли его, поезд загудел. А гудок сменился протяжным хриплым воем:

– Внимание! Темная буря на пути… внимание…

Что-то снаружи заскрежетало, и, отсекая остатки солнечного света, стекла накрыло стальными щитами. Чарльз вздохнул с облегчением. Если поезд и вправду ходит по этим пескам, то местные должны быть в курсе опасности. А стало быть, они бы и придумали, как от неё защититься.

Определенно.

– Где Эдди? – Милисента вскочила.

– Сядь. Не маленький. Позаботится. А я должен позаботиться о тебе. И себе. Маги куда более чувствительны к темным эманациям, чем обычные люди.

Он старался говорить громко и спокойно.

– Дыши. Давай, вдох и выдох.

– Я не собираюсь вешаться! – возмутилась Милисента и попыталась руку отобрать. Но Чарльз не позволил.

– Это пока. Была лишь первая волна, но что-то подсказывает, что не последняя.

Вновь раздался гудок, и тот же хриплый голос, почти мешаясь с воем ветра, предупредил:

– Внимание. Рекомендуем активировать защитные амулеты. Внимание. Предупреждаем, что возможны ментальные пробои.

– А это что за хрень?

– Скоро поймешь, – Чарльз шкурой ощущал приближение новой волны. Пока далекая, она жила где-то там, в пустыне, которая возникла… проклятье, не сама собою возникла. Подобные места никогда не возникают сами по себе.

Сюда пришла смерть.

И осталась.

Обжилась.

– Оно… оно плачет! – Милисента вскочила, но тотчас села. – Я не хочу это слышать!

Плачет. И стонет. Говорит тоненьким голосочком, будто ногтями по стеклу. стекло закрыто, что просто-таки не может не радовать, но ментальный пробой накрывает поезд.

Или только им так повезло?

– Дыши, – Чарльз притянул девушку к себе. – Дыши и думай только о том, как дышишь.

Она икнула.

– Вдох. И выдох. И снова вдох. Выдох.

Оно просилось внутрь. Оно умоляло впустить. Оно жаловалось на холод снаружи и тоску, которой делилось щедро. Оно вытянуло все то хорошее, что было у Чарльза, оставив лишь чувство собственной неполноценности. И выставленный щит не помог.

Этот щит был сродни хрупкой скорлупе, по которой уже побежали трещины.

Тронь и осыплется.

Не трогай, но все одно осыплется, облетит сухой пылью. Так что немного осталось.

Милисента, кажется, заплакала. И слезы её заставили очнуться.

– Проклятье… – Чарльз прижал её к себе сильнее, так сильно, как мог. И ощущение живого тела рядом, тепло его, стук сердца, отрезвили.

Нет уж.

Он маг, в конце концов.

Дипломированный.

И способный удержать щит Эрмаха. Даже при том, что в прошлой жизни его и создать-то не всегда получалось. Но теперь…

– Поделишься силой? – спросил Чарльз шепотом.

Собственная казалась тяжелой, тягучей, как сироп на морозе. И он с трудом удерживал концентрацию. Но надо.

Он должен.

Он военный. И вообще… если он умрет, то… Августа вернется домой. К матушке. И они будут жить вдвоем. Недолго. Кто бы ни стоял за этой историей, Бишопы ли, матушкина ли родня, или вместе, живая матушка им не нужна, как и Августа.

Поэтому Чарльз должен.

И у него получилось.

Тогда, на экзамене, он матерился про себя, ибо изо всех щитов достался именно этот. А теперь… теперь знакомое плетение разворачивалась, отсекая ментальный шепот.

Вот так.

Стабилизировать.

Оставить питающие потоки, которые позволят удержать щит малой силой. И прислушаться к тому, что происходит. А вокруг явно что-то да происходило.

Сперва вагон содрогнулся, а потом… кажется, они пошли быстрее, что было логично. Защита или нет, а из бури требовалось выбраться. Вагон раскачивался и скрипел, и появилось опасение, что он просто-напросто сейчас завалится на бок.

А следом и весь поезд.

И они останутся…

Чарльз заставил себя успокоиться. Это остаточные эманации.

– Ты как? – тихо поинтересовался он. В темноте было не видно лица Милисенты, но дыхание её выровнялась.

– Какая же дрянь, эти ваши ментальные пробои, – проворчала она едва слышно. И руку не вынула. Уже можно отпустить, да не хочется.

Совершенно.

– Еще какая, – Чарльз позволил себе улыбнуться.

И удивился тому, что в принципе способен еще улыбаться.

Жив.