Карина Демина – Дикий, дикий запад (СИ) (страница 67)

– Отлично, цены знаешь. Деньги вперед.

За спиной Итона держались двое, спокойно, уверенно, но… полы плащей раздвинули так, чтобы были видны рукояти револьверов. К этой местной привычке выставлять оружие напоказ Чарльз почти привык. Что поделаешь. Места вокруг дикие.

Меж тем Эдди бросил кошель, который Итон поймал с легкостью. Не постеснялся развязать – то ли джентльменам на слово не верили, то ли с джентльменами на диких землях было сложно – и заглянуть внутрь.

– На охоту сходил? – поинтересовался он небрежно.

И рукой взмахнул.

– Лошадок отдайте. Грей позаботится. Не бойтесь, вернем в целости и сохранности. Сам знаешь, Эдди, у меня приличный поезд. И своим о правилах расскажи.

– Всенепременно.

– Так что с охотой?

– На чай пригласи, там и поговорим, – улыбка Эдди стала еще шире, хотя, казалось бы, это напрочь противоречило законам анатомии.

– Тогда заходи. Ты меня знаешь. Всегда рад почаевничать с хорошим человеком… третий вагон. Там твоя родня едет. Глядишь, не поссоритесь.

Итон поправил цилиндр, и синие камушки в птичьем черепе блеснули.

– А сестрица твоя пусть подумает. Мои жены меня любят…

На третьем вагоне сияла медная цифра, под которой обнаружилась пара скрещенных костей. Причем кости были самыми натуральными, бычьими, судя по размерам. Сходни скинул мрачный тип в сером плаще. Рук подавать не стал, как и в принципе здороваться. Да уж, над сервисом им определенно стоило поработать.

– От Чарли не отходи, – велел Эдди и, забравшись первым, подал руку. А Чарльз – сходни до земли не доставали – подхватил девушку.

Та только пискнула возмущенно.

– А что за правила? – уточнил Чарльз, забравшись в вагон. Пахло… пахло той алхимической смесью, которая рано или поздно пропитывает стены любой лаборатории.

Или конструкта.

Еще хлебом. Пирогами.

– Питаться будете? – мрачно поинтересовался тип.

– Будем. Обед когда?

Тип молча протянул руку, в которую Эдди вложил крупное золотое кольцо.

Вот ведь… а это же артефакт исчезнувшей цивилизации! Можно сказать, бесценное наследие. Но… с другой стороны, кто знает, сколько им еще ехать. Да и от нормальной еды Чарльз бы не отказался, ибо сушеное мясо, конечно, голод утоляло, но и только.

А в вагоне пахло чем-то донельзя сдобным.

Съестным.

И Милисента, втянув этот аромат, горестно вздохнула:

– Булочек хочу…

– Будут, леди, – тип закрыл дверь. – От тронемся и принесу. Еще суп рыбный, рыбка свежая, только утречком вот доставили. Пирог с олениной. И запеканка. Что будете?

Милисента ненадолго задумалась и решительно сказала:

– Все буду!

– От и ладно, – неизвестно чему обрадовался тип. – А то иные сядут и нос воротят… а кушать надо. И надо кушать хорошо.

С данным утверждением Чарльз был совершенно согласен.

– Правила простые, – Эдди подхватил их под руки и увлек куда-то по темному узкому коридору. – Стрелять, применять магию и вообще что-то, что может повредить поезду, нельзя. Бить морду можно, но если в процессе что-то повредится, то или плати…

– Или?

– Или высадят. За магию и стрельбу просто высадят. А места тут такие… в общем, сидите смирно. Ешьте. Отдыхайте. Если вдруг выйти куда, к нужнику, то, Милли, только с ним! Я серьезно!

Милисента кивнула и буркнула:

– А ты куда?

– Пойду, побеседую. Итон – мужик толковый. Ну… относительно других. И слышит многое. Если кто и в курсе, чего там в городе творится, то он. Только вы тут того…

– Не беспокойся, – заверил Чарльз.

– Я серьезно. Никакой магии. А то ведь…

Договорить он не успел, потому как поезд содрогнулся, что-то загудело, затрещало. Следом раздался протяжный скрежет, от которого заломило зубы. Потом последовал рывок, едва не сбивший с ног.

Тронулись.

Я сидела, смотрела в окно, на проплывавшую мимо пустыню, и жевала булочку. Признаться, именно сейчас я ощущала дивное умиротворение и была всецело довольна жизнью.

Даже счастлива.

Почти.

Абсолютности счастья несколько мешала унылая рожа Чарли, который и пустыней не любовался, и булочки брал двумя пальцами, с таким выражением, будто кому-то услугу оказывает. Ага. И чего, спрашивается? Отлично ж едем.

Всяко лучше, чем на лошади.

Не надо думать, что я совсем дикая. Я поезда видывала. И ездила даже. Правда, с лошадьми, потому как и надежнее оно, и дешевше, и других вагонов к нам не цепляют. Это уже в Чикентауне можно поглазеть на иные, и вагоны, и поезда. Эдди, помнится, еще тогда рассказывал, будто бы есть такие, в которых не солома на полу, а ковры лежат. И еще диваны имеются.

Я не поверила, думала, шутит. А оно вот как.

И вправду имеются.

Я даже пощупала диван, обитый красной кожей. Да, потертая, а местами и латаная, но ведь сам-то диван хорош, мягонький, упругонький, небось, отменным конским волосом набит, а не всякой дрянью. Я даже подпрыгнула пару раз.

Ковер тоже имеется. Правда, не понять, то ли красный, то ли бурый, но ведь лежит же ж!

А еще стол.

На столе еда. И высокие стаканы в серебряных подстаканниках. Чай крепкий, до черной густоты. Рыбный суп наваристый. Хлеб свежий. Булочки опять же. А этот вот кривится.

И шеей крутит.

И не понять, что ему не так. Глядеть на мрачного графчика надоело, и я опять в окно уставилась. Третий час уже идем. И пора бы Эдди вернуться. А он все не возвращается, оттого в душе появляется некоторое беспокойство.

Но я сижу.

Ем булочку. Уже сыта, но все равно ем. Оно никогда ведь не знаешь, когда опять случиться нормально поесть. За окном же… окна в вагоне тоже знатные. Со шторками. И можно закрыть, тогда становится сумрачно, или вот открыть.

В пустыню мы вошли час тому.

Сперва прерия полысела. Травы стало меньше, то тут, то там сквозь нее проглядывали проплешины бурой земли, которые разрастались, сливаясь одна с другой. И вот уже травы не стало вовсе, а земля почернела, будто спеклась. Ее разломили трещины. И сквозь них время от времени прорывались клубы пара.

Глядеть на это было до жути занятно.

А еще чувствовалось что-то такое, этакое, непонятное. И чем дальше ехали, тем сильнее чувствовалось. Будто кто под кожу муравьев пустил.

Поезд загудел и прибавил ходу.

А пустыня… я всегда-то думала, что пески, они желтые. Как на картинках в той книге, которую мне мамаша Мо совала, чтоб я прониклась и открыла душу истинной вере. Там, помнится, кто-то долго по пустыне ходил. Помню только, что очень эта мне пустыня понравилась.

Желтенькая. Чистенькая.

Так вот, ничего подобного. За окном простиралась сизо-черная гладь, на которой ветер рисовал узоры. Небо и то сделалось будто бы серым, блеклым.