Карин Слотер – Хорошая дочь (страница 96)

Чарли протянула руку к отцу.

Положила ладонь на его гроб. Она чувствовала себя глупо, но не могла не спросить:

— Что мне теперь делать, пап?

Чарли подождала.

Впервые за сорок один год Расти не дал ей ответа.

Глава семнадцатая

Чарли прошла по мемориальному залу с бокалом вина. Только отец мог отдельно указать, что на его похоронах должны подавать алкоголь. В баре наливали крепкие напитки, но в полдень немногие гости были готовы их пить, что оказалось первой проблемой спешной организации похорон Расти. Второй проблемой стало то, о чем предупреждала Сэм: зеваки и лицемеры.

Чарли понимала, что неправильно мазать своих бывших друзей одной краской. Их нельзя винить за то, что они выбрали Бена, а не ее. Она бы тоже выбрала Бена. Возможно, спустя неделю, месяц, а может, и год она бы нормально восприняла их молчаливое присутствие, добрые кивки и улыбки, но в данный момент все они казались ей полными засранцами.

Добрые горожане, поносившие Расти за его либеральный гуманизм, прибыли в большом количестве. Джуди Уиллард, которая называла Расти убийцей за то, что он выступал адвокатом клиники, проводившей аборты. Абнер Коулмэн, который называл его ублюдком за то, что он выступал адвокатом убийцы. Уит Филдман, который называл его предателем за то, что он выступал адвокатом какого-то ублюдка. Список можно было продолжать, но Чарли от них тошнило.

Хуже всех был Кен Коин. Этот бездарный мудак встал в центре зала в окружении прихлебателей из своего управления. Кейли Коллинз на самом видном месте. Девушка, которая, возможно, спала с мужем Чарли, похоже, не задумывалась, что ей могут быть здесь не рады. Но, опять же, все юридическое сообщество отнеслось к похоронам как к светскому мероприятию. Коин, видимо, пересказывал какую-то древнюю историю про Расти, одно из его преданий о судебной практике. Чарли смотрела, как Кейли смеется, запрокидывая голову. Она откинула от лица длинные светлые волосы. Протянула руку и дотронулась до его локтя: будь рядом его жена, она бы заметила скрытую чувственность в этом, казалось бы, невинном жесте.

Чарли пила вино, жалея, что это не кислота, которую можно было бы плеснуть в лицо Кейли.

У нее зазвонил телефон. Она дошла до пустого угла, успев ответить точно до того, как включился автоответчик.

— Это я, — сказал Мейсон Гекльби.

Чарли повернулась спиной к комнате, сгорая от вины и стыда.

— Я же сказала тебе не звонить мне.

— Извини. Мне нужно с тобой поговорить.

— Нет, не нужно, — отрезала она. — Слушай меня внимательно. То, что между нами было, — это самая большая ошибка в моей жизни. Я люблю своего мужа. Ты меня не интересуешь. Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу иметь с тобой никаких дел, и, если ты еще раз мне позвонишь, я добьюсь судебного запрета на контакты, и у тебя будет судимость за харрасмент, о чем я сообщу в управление образования. Ты этого хочешь?

— Нет. О боже. Перезвони мне, ладно? Пожалуйста! — отчаянно умолял он. — Шарлотта, мне надо поговорить с тобой при личной встрече. Это очень важно. Важнее, чем ты или я. Важнее, чем то, что мы сделали.

— Вот в этом ты не прав, — заявила она. — Самое важное в моей жизни — это отношения с мужем, и я не позволю тебе им помешать.

— Шарлотта, если бы ты…

Чарли нажала «отбой» прежде, чем он успел загрузить ее еще каким-нибудь бредом.

Она бросила телефон обратно в сумочку. Пригладила волосы. Осушила свой бокал. Взяла в баре еще один. Перестала трястись, только допив его до половины. Слава богу, Мейсон просто позвонил по телефону. Если бы он пришел на похороны, если бы их увидели вместе, если бы Бен их увидел, Чарли бы провалилась под землю от ненависти и отвращения к себе.

— Шарлотта. — Ньютон Палмер, такой же нерадивый юрист, как и все остальные в этом зале, поприветствовал ее отработанным соболезнующим взглядом. — Как у тебя дела?

Чарли допила вино, чтобы потопить в нем рвущиеся наружу ругательства. Ньютон был одним из типичных пожилых белых мужчин, держащих власть в большинстве маленьких американских городков. Бен когда-то сказал, что все, что остается, — это ждать, когда старые ублюдки-расисты и сексисты типа Ньютона умрут. Только он не учел, что они воспроизводятся.

— Мы с твоим отцом виделись на завтраке в «Ротари-клубе» на прошлой неделе, — сообщил Ньютон. — Он был, как всегда, бодр, и рассказал одну очень смешную историю.

— Конечно, смешную. Это же папа. — Чарли делала вид, что слушает дурацкую историю из «Ротари», ища глазами сестру.

Сэм тоже была в западне — у миссис Данкан, ее учительницы английского в восьмом классе. Сэм кивала и улыбалась, но Чарли не могла представить, что сестра будет долго терпеть пустую болтовню. Сэм выделялась в толпе. Не из-за инвалидности, а потому, что она явно была нездешняя, а может, даже из другого времени. Темные очки. Царственный наклон головы. Стиль ее одежды тоже не помогал смешаться с толпой, даже на похоронах. Она была одета во все черное, но не в то черное. В черное, доступное только одному проценту населения. Стоя рядом со своей древней учительницей, Сэм выглядела как шелковый кошелек рядом со свиным ухом из старинной пословицы.

— Смотрю на тебя, а вижу твою маму. — На Ленор было облегающее черное платье и каблуки выше, чем у Чарли. Она улыбнулась Ньютону. — Мистер Палмер.

Ньютон побелел.

— Шарлотта, прошу меня извинить, я должен идти.

Ленор проигнорировала его, и Чарли сделала то же самое. Она прижалась плечом к Ленор, и они вместе посмотрели на Сэм. Миссис Дункан все еще сидела у нее на ушах.

— Гарриет страстно хотела научиться находить общий язык с людьми, — сказала Ленор, — но так до конца и не решила это уравнение.

— Она нашла общий язык с папой.

— Твой отец был отклонением. Они были два одиночки, которые лучше всего функционировали, будучи вместе.

Чарли крепче прижалась к ней.

— Я не думала, что ты придешь.

— Очень уж захотелось побесить этих злобных ублюдков в последний раз. Слушай… — Ленор набрала побольше воздуха в легкие, будто готовясь к трудному разговору. — Думаю, я уйду с работы и поеду жить во Флориду. Буду среди своих — грустных одиноких белых женщин, живущих на скромный фиксированный доход с накоплений.

Чарли сжала губы. Не плакать же опять. Нельзя заставлять Ленор чувствовать вину за то, что она принимает правильное для себя решение.

— Ох, моя дорогая. — Ленор обняла Чарли за талию. Прошептала ей в ухо: — Я никогда тебя не брошу. Я просто буду жить в другом месте. А ты будешь приезжать в гости. Я сделаю для тебя отдельную комнату, а по стенам развешу фотографии лошадей, котят и опоссумов.

Чарли засмеялась.

— Мне пора двигаться дальше, — сказала Ленор. — Я уже достаточно повоевала на этой войне.

— Папа тебя любил.

— Конечно, любил. А я люблю тебя. — Ленор поцеловала ее в висок. — Кстати, о любви.

Бен пробирался сквозь толпу. Подняв руки, он прошмыгнул мимо старика, который явно хотел ему что-то рассказать. Бен поздоровался с несколькими знакомыми, уверенно двигаясь вперед и легко избавляясь от нежелательных собеседников. Люди всегда улыбались, увидев Бена. Чарли почувствовала, что тоже заулыбалась.

— Привет. — Он разгладил галстук. — У вас тут чисто женский разговор?

— Я как раз собиралась пойти поругаться с твоим боссом. — Ленор еще раз поцеловала Чарли, прежде чем удалиться в сторону Кена Коина.

Группка вокруг окружного прокурора рассосалась, но Ленор поймала Коина, как гепард маленького кабанчика.

Чарли сказала Бену:

— Ленор выходит на пенсию и уезжает во Флориду.

Он не удивился.

— А что еще ей остается теперь, когда твоего папы больше нет.

— Только я. — Чарли не могла даже думать о том, что Ленор уедет. Это было слишком больно. Она спросила Бена: — Это ты выбирал костюм для папы?

— Нет, Расти все сам выбрал. Протяни ладонь, — попросил он.

Чарли протянула открытую ладонь.

Он залез в карман пиджака. Вытащил красный шарик. Положил ей в руку.

— Не благодари.

Чарли посмотрела на клоунский нос и улыбнулась.

— Выйдем на улицу, — сказал он.

— Зачем?

Бен подождал, как всегда, невозмутимый.

Чарли поставила свой бокал. Засунув клоунский нос в сумку, пошла за Беном к выходу. Первое, что она заметила на улице, — это завеса сигаретного дыма. А второе — толпа зэков. Дешевые костюмы не скрывали тюремных татуировок и мышц, накачанных часами тренировок в тюремных дворах. Там было несколько десятков мужчин и женщин — наверное, около полусотни.

Это были люди, которые по-настоящему пришли оплакать Расти и курили у входа, как хулиганы за школьным спортзалом.

— Шарлотта. — Один из мужчин схватил ее за руку. — Хотел вам сказать, что ваш папа очень много для меня сделал. Помог вытащить моего пацана.

Чарли улыбнулась, пожимая его грубую ладонь.

— А мне помог работу найти, — сообщил другой мужчина. Передние зубы у него были гнилыми, но следы расчески на жирных волосах свидетельствовали о том, что ради Расти он постарался.