Карин Слотер – Хорошая дочь (страница 95)

Она произнесла это, особо не задумываясь, но на самом деле после провальных попыток соблазнения Чарли решила больше не отрицать тот, что Бен может и не вернуться. Она даже не смогла набраться смелости попросить его остаться накануне ночью, боясь, что он снова ей откажет.

— Бен был настоящим ангелом, когда это случалось, — сказала она. — Каждый раз. Я не преувеличиваю. Я правда не понимаю, откуда в нем столько доброты. Не от мамы. И не от сестер. Господи, они все вели себя чудовищно. Выспрашивали подробности, будто это какая-то сплетня. Висели на телефонах целыми днями, как на горячей линии. И ты не представляешь, каково это: ходить беременной, покупать детскую мебель, планировать декретный отпуск и быть огромной, как грузовик, а потом через неделю прийти в магазин и все, кто раньше улыбался, даже в глаза тебе не смотрят. — Опомнившись, Чарли спросила: — Ты же не знаешь, каково это, верно?

Сэм покачала головой.

Чарли не удивилась. Она не могла представить, чтобы сестра рискнула забеременеть, потому что ее тело могло бы не выдержать нагрузки, связанной с вынашиванием ребенка.

— Я превратилась в полную суку, — сказала Чарли. — Я иногда слышу сама себя — и сейчас, и десять минут назад, и вчера, и каждый гребаный день до этого — и думаю: «Заткнись. Успокойся уже». Но не получается. Я не могу.

— А усыновление?

Чарли удержалась от агрессивного ответа на этот вопрос. У нее ребенок умер. Это же не собака, которая сдохнет, а через несколько месяцев можно взять щенка, чтобы утешиться.

— Я ждала, когда Бен поднимет этот вопрос, но он всегда говорил, что счастлив со мной, что мы команда, что он хочет состариться вдвоем. — Она пожала плечами. — Может, он ждал, когда я об этом заговорю. Прямо как в «Дарах волхвов», только с ядовитой маткой.

Сэм надела очки.

— Ты сказала, что с Беном все кончено. Что ты потеряешь, если расскажешь ему о случившемся?

— Не потеряю, а получу, — ответила Чарли. — Я не хочу получить его жалость. Не хочу, чтобы он остался со мной из чувства долга. — Она оперлась рукой на закрытый гроб. Она беседовала одновременно и с Сэм, и с Расти. — Бен был бы счастливее с кем-то другим.

— Чушь собачья, — отрезала Сэм. — Ты не имеешь права решать за него.

Чарли казалось, что Бен уже все решил. Она не может его винить. Ей трудно было поверить, что какой-либо сорокаоднолетний мужчина может быть несчастлив с податливой двадцатишестилетней девушкой.

— Он так любит детей. Так здорово с ними возится.

— И ты тоже.

— Но у меня нет детей не из-за него.

— А если бы из-за него?

Чарли покачала головой. Это так не работает.

— Хочешь побыть здесь наедине? — Она показала на гроб. — Попрощаться?

Сэм поморщилась.

— И с кем я буду разговаривать?

Чарли скрестила руки.

— Дашь мне минутку?

Бровь Сэм поползла вверх, но она в кои-то веки сумела промолчать.

— Я подожду тебя снаружи.

Чарли смотрела, как сестра выходит из зала. Сэм сегодня не так сильно хромает. Хоть что-то хорошее. Чарли больно было видеть ее вчера в Пайквилле, беззащитную, словно выброшенная на берег рыба. На каждом шагу Сэм встречался кто-то, кто знал в точности, что с ней произошло.

Все знали это, кроме судьи Стэнли Лаймана.

Если бы Чарли могла добежать до судейского стола и влепить этому ублюдку пощечину за унижение сестры, она бы это сделала, даже рискуя быть арестованной.

Сэм всегда тщательно скрывала свои увечья, но достаточно было несколько минут наблюдать за ней, чтобы заметить особенности. Ее поза, всегда слишком зажатая. То, как она держит руки по швам при ходьбе, вместо того чтобы свободно размахивать ими. То, как она поворачивает голову, всегда помня о своей слепой зоне. А еще ее несносная манера говорить четко и поучительно. Сэм всегда была резка в высказываниях, но после ранения каждое ее слово приобрело острый угол. Иногда она заметно колебалась, подбирая подходящее слово. Изредка можно было услышать, как она специально выталкивает звук диафрагмой, как ее учил логопед.

Врачи. Терапевты. Психологи. У Сэм была целая команда. Все они предлагали мнения, рекомендации, опасения, и никто из них не понимал, что Сэм никого не будет слушать. Она не была обычным человеком. Она не была им до ранения и уж точно не была им во время восстановления.

Чарли вспомнила, как кто-то из врачей сказал Расти, что в результате повреждения мозга Сэм может потерять десять пунктов по шкале IQ. Чарли чуть не расхохоталась. Для любого нормального человека десять баллов были бы катастрофой. Но для Сэм это значило, что из сверходаренного гения она превратится в просто очень, очень, черт возьми, умную девочку.

Сэм было семнадцать, то есть после ранения прошло два года, когда ей предложили полную стипендию в Стэнфорде.

«Она была счастлива?»

Вопрос, который они обсуждали с Расти, раздался у Чарли в голове.

Она повернулась к безобразному гробу отца. Положила руку на крышку. С угла откололась краска: видимо, так и бывает, если висеть на ней, как безумная, извергающая ругательства обезьяна.

Сэм не выглядела счастливой, но она выглядела удовлетворенной.

Чарли подумала, что надо было сказать папе, что удовлетворенность — это более похвальная цель. Сэм преуспела в профессии. Похоже, она смогла обуздать свой характер и больше не мечет громы и молнии. Злоба, которая тяжелым камнем лежала у нее на сердце, по всей видимости, исчезла. Конечно, она по-прежнему бесит своим занудством, но это у нее от мамы.

Чарли постучала пальцами по гробу.

Горькая ирония мироздания не ускользнула от ее внимания: и она сама, и Сэм оказались полными неудачницами в вопросах жизни и смерти. Сэм не смогла облегчить страдания своего мужа. Чарли не смогла обеспечить безопасную среду для своего развивающегося ребенка.

— Опять начинается, — пробормотала она, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. Ей это до чертиков надоело. Ей больше не хотелось плакать. Ей больше не хотелось быть сукой. Ей больше не хотелось грустить. Ей больше не хотелось быть без мужа.

Ей было невероятно трудно привязываться, но отпускать оказалось еще труднее.

Она взяла один из стульев «для размышления». Сдернула нежно-голубой атласный чехол, подходящий скорее для вечеринки в честь шестнадцатилетия девочки-подростка. Села на жесткий пластик.

Она рассказала Сэм свою тайну. Она открыла коробку.

Почему она чувствует себя так же, как прежде? Почему все чудесным образом не изменилось?

Много лет назад Расти притащил Чарли к психологу. Ей было шестнадцать. Сэм тогда жила в Калифорнии. Чарли начала устраивать скандалы в школе, встречаться не с теми мальчиками, трахаться не с теми мальчиками, прокалывать шины автомобилей, на которых ездили не те мальчики.

Расти, вероятно, предполагал, что Чарли может рассказать правду о произошедшем, но и Чарли предполагала, что Расти не хотел бы, чтобы она об этом упоминала.

«У нас патовая ситуация, как обычно».

Психолог, серьезный мужчина в кашемировом жилете и рубашке, попытался вернуть Чарли в тот день, на кухню в фермерском доме, в то сырое помещение, где Гамма поставила кастрюлю воды на плиту и пошла в коридор искать Сэм.

Он предложил Чарли закрыть глаза и представить себя за кухонным столом: вот она сгибает бумажную тарелку, пытаясь сложить самолетик. А вместо звука машины на подъездной дороге он предложил ей представить, как в дверь входит Иисус.

Это был христианский психолог. Ведомый только лучшими побуждениями, он искренне считал, что Иисус может решить самые разные вопросы.

— Закрой глаза, — говорил он Чарли. — Представь, как Иисус берет тебя на руки.

И Гамма не хватается за дробовик. И Сэм не получает пулю в голову. И Чарли не бежит через лес к дому мисс Хеллер.

Чарли сидела с закрытыми глазами, как ей сказали. Она села на руки, чтобы ничего не теребить, и болтала ногами, делая вид, что подыгрывает сценарию, но на самом деле она представила, что на помощь ей пришел не Иисус Христос, а Линдси Вагнер. Используя свою суперсилу, Бионическая Женщина врезала по морде Дэниэлу Кулпепперу. Приемом карате дала Захарии по яйцам. Она двигалась, как в замедленной съемке, а ее длинные волосы развевались под бионические звуки электронного саундтрека.

Чарли никогда не умела действовать строго по инструкции.

И, хоть это и было унизительно, теперь ей пришлось признать, что стремная тетка-психолог с лицензией социального работника и плохой стрижкой, к которой ее притащил Бен, была права по крайней мере в одном. Нечто ужасное, случившееся с Чарли почти тридцать лет назад, отравляло ее нынешнюю жизнь.

Точнее, уже отравило, потому что муж от нее ушел, сестра через несколько часов улетает в Нью-Йорк, а Чарли придется вернуться в свой пустой дом.

И даже собака на этой неделе у Бена.

Чарли смотрела на гроб своего отца. Ей не хотелось думать, как Расти лежит в этом холодном металлическом ящике. Ей хотелось запомнить, как он улыбается. Подмигивает ей. Притопывает ногой. Отстукивает стаккато на столе. В тысячный раз рассказывает одну из своих выдуманных историй.

Надо было больше его фотографировать.

Надо было записать его голос, чтобы не забыть его модуляции, его раздражающую манеру ставить ударение не на тех словах.

В жизни Чарли были моменты, когда она молилась, чтобы Расти — пожалуйста, ради всего святого — заткнулся, но сейчас ей больше всего на свете хотелось услышать его голос. Послушать одну из его баек. Узнать одну из его хитрых цитат. Насладиться тем моментом ясности, когда она понимала, что история, странное высказывание, ничего на первый взгляд не значащее наблюдение — это в действительности совет, да еще такой, который, как ни трудно это признать, обычно оказывался дельным.