Карин Слотер – Хорошая дочь (страница 90)

— Мы можем позвать…

— Я не хочу звать этого стремного придурка. — Чарли тянула двумя руками. Крышка сдвинулась градусов на пять и остановилась. — Помоги мне.

— Я не буду тебе помогать.

— Что ты там перечисляла? Не видишь, не можешь бегать, не можешь обрабатывать информацию? Я не помню, чтоб ты говорила, что твое бесполезное тело не в состоянии одолеть пару винтов, чтобы помочь закрыть проклятую крышку на гробе твоего отца.

— Это не винты. Этот механизм называется «скрытая цилиндрическая петля».

— Охренеть. — Чарли кинула сумочку на пол. Сбросила туфли. Схватилась обеими руками за крышку, практически повиснув на ней.

Гроб протестующе скрипнул, но остался открытым.

— Он не должен просто так закрываться, — сказала Сэм. — Это противоречило бы технике безопасности.

— Хочешь сказать, если крышка захлопнется, она может его убить?

— Хочу сказать, что она может ударить тебя по голове или сломать пальцы. — Сэм наклонилась над Расти, чтобы изучить латунные петли. Под тканью скрывался ограничитель, который не дает крышке открываться слишком сильно, но механизма, препятствующего закрытию, она не обнаружила. — Здесь должен быть какой-то блокиратор.

— Да боже мой! — Чарли снова повисла на крышке. — Ты можешь просто мне помочь?

— Я пытаюсь…

— Тогда я сама.

Чарли обошла гроб. Толкнула сзади. Каталка сдвинулась. Одно из колесиков было разблокировано. Чарли толкнула сильнее. Каталка опять сдвинулась.

— Подожди. — Сэм осматривала гроб в поисках рычажка или кнопки. — Ты сейчас…

Чарли подпрыгнула, навалившись на крышку всем своим весом.

— Ты сейчас уронишь его с каталки.

— Ну и хорошо. — Чарли снова толкнула. Ничего не двинулось. Она стукнула ладонью по крышке.

— Черт! — Стукнула еще раз, на этот раз кулаком. — Черт! Черт! Черт!

Сэм провела пальцами по краю шелковой обивки. Нашла кнопку.

Раздался громкий щелчок.

Крышка мягко закрылась под легкий свист пневматического механизма.

— Черт! — Чарли выдохлась. Она оперлась руками на закрытый гроб. Закрыла глаза. Покачала головой. — Оставил нас с метафорой.

Сэм села на стул.

— Ты ничего не скажешь?

— Я сижу и размышляю.

Чарли засмеялась и тут же зарыдала. Ее плечи затряслись. Слезы полились на крышку гроба. Сэм смотрела, как они скатываются вниз, на край стальной каталки, и капают на пол.

— Черт! — Чарли вытерла нос тыльной стороной ладони.

За витриной с фурнитурой для гробов она нашла коробку салфеток. Высморкалась. Вытерла глаза. Тяжело опустилась на стул рядом с Сэм.

Они вдвоем смотрели на гроб. Броские золотые ручки, ажурные угловые накладки. Яркая белая краска сияла, будто в финишный слой лака добавили блесток.

— Просто поверить не могу, до чего уродливая штуковина. — Чарли бросила использованную салфетку в сторону. Достала из коробки еще одну. — Похожа на гроб Элвиса.

— Помнишь, как мы ездили в Грейсленд?

— О да, тот белый «Кадиллак».

Расти уговорил смотрителя разрешить ему посидеть за рулем. «Кадиллак Флитвуд» был покрашен такой же сверкающей белой краской, что и гроб Расти. Искрился он от настоящей алмазной пыли.

— Расти мог кого угодно уговорить на что угодно. — Чарли снова вытерла нос. Откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди.

Сэм слушала, как где-то тикают часы, словно метроном, бьющийся в такт с ее сердцем. На кончиках пальцев она все еще чувствовала «тук-тук-тук» пульса Расти. Она два дня умоляла Чарли исповедоваться перед ней, но собственные грехи были куда тяжелее.

— Я не давала ему умереть, — сказала она. — Моему мужу. Никак не хотела его отпускать.

Чарли молча теребила салфетку в руках.

— У него был подписан отказ от реанимации, но я не отнесла документ в больницу. — Сэм попыталась сделать глубокий вдох. Но почувствовала, как на грудь давит тяжесть смерти Антона. — Он не мог говорить. Не мог двигаться. Он мог только видеть и слышать, и он видел и слышал, как его жена не дает врачам выключить аппараты, продлевающие его страдания. — Стыд кипящим маслом жег Сэм изнутри. — Опухоли проросли в его мозг. А внутри черепа не так много места. Мозг давил на позвоночник. Боль была невыносимой. Они вводили ему морфин, потом фентанил, а я сидела у его кровати, смотрела, как из его глаз текут слезы, и не могла его отпустить.

Чарли продолжала теребить салфетку, оборачивая ее вокруг пальца.

— Я бы и здесь так же поступила. И из Нью-Йорка бы тебе сказала так делать. Я не тот человек, которого надо о таком спрашивать. Я не смогла отодвинуть свои собственные потребности, свое отчаяние ради единственного мужчины, которого я любила. И я уж точно не смогла бы сделать правильный выбор в случае папы.

Чарли принялась рвать салфетку на слои.

Часы тикали. Время не останавливалось.

— Я хотела, чтобы ты приехала, потому что ты мне нужна, — произнесла Чарли.

Сэм не хотела, чтобы Чарли чувствовала себя виноватой.

— Пожалуйста, не надо меня утешать.

— Я не утешаю. Это ужасно, что я заставила тебя приехать. Что тебе пришлось через все это пройти.

— Ты меня не заставляла.

— Я понимала, что ты приедешь, если я попрошу. Я знала это все последние двадцать лет и сейчас использовала папу как предлог, потому что я больше не могу.

— Больше не можешь что?

Чарли скатала из салфетки шарик. Крепко сжала его в руке.

— В колледже у меня был выкидыш.

Сэм помнила, как Чарли тогда позвонила и злобно потребовала денег.

— Тогда я даже обрадовалась. В этом возрасте ты еще не понимаешь, что однажды повзрослеешь. И такие вещи перестанут тебя радовать.

У Сэм навернулись слезы от невыносимой боли, прозвучавшей в голосе Чарли.

— Второй выкидыш был хуже. Бен думает, что это был первый, но это второй. — Она пожала плечами, признаваясь в обмане. — Подходил к концу первый триместр. Я была на суде и почувствовала боль, как во время месячных. Я еще час ждала, пока судья объявит перерыв. Побежала в туалет, села и почувствовала, как из меня хлынула кровь. — Она сглотнула слюну. — Я заглянула в унитаз, а там — ничего. Ничего такого. Будто просто обильные месячные, какой-то сгусток. Но мне казалось, что неправильно просто смывать это в канализацию. Я не могла это бросить. Я выползла из-под двери, оставив кабинку закрытой. Позвонила Бену. Я так ревела, что он не мог понять, что я говорю.

— Чарли, — прошептала Сэм.

Чарли покачала головой, потому что она не закончила.

— В третий раз, который Бен считает вторым, все было еще хуже. Срок был восемнадцать недель. Мы убирали листья с газона во дворе. Мы уже начали готовить детскую, представляешь? Покрасили стены. Выбирали кроватку. Я опять почувствовала ту же боль. Сказала Бену, что пойду попить, но едва успела дойти до туалета. Оно просто вышло из меня, словно мое тело торопилось от него избавиться. — Она смахнула слезы кончиками пальцев. — Я пообещала себе, что больше это не повторится, что я не буду так рисковать, но потом это повторилось.

Сэм протянула руку. Крепко сжала ладонь сестры.

— Это было три года назад. Я перестала пить противозачаточные. Это было глупо. Хуже того, я не сказала Бену, то есть обманывала его. Через месяц я забеременела. Потом прошел еще месяц, а потом срок уже был три месяца, шесть месяцев, семь, и мы были так счастливы, черт, так счастливы. Папа прыгал до потолка. Ленор придумывала имена.

Чарли закрыла глаза руками. Слезы полились ручьем.

— Есть такая штука, синдром Денди-Уокера. Название идиотское и больше подошло бы для какого-нибудь виски, но на самом деле это множественные врожденные пороки развития мозга.

У Сэм заболело сердце.

— Нам сообщили об этом в пятницу. Все выходные мы с Беном читали о синдроме в интернете. Там была то одна замечательная история — про ребенка, который улыбался, жил полной жизнью, задувал свечи на праздничном торте, и мы говорили «хорошо, все супер, это дар, с этим мы справимся», а то совсем другая история — про слепого и глухого ребенка, которому сделали операции на сердце и мозге, но он умер, не дожив до первого дня рождения, и тогда мы просто сидели обнявшись и плакали.