Карим Бальц – Слыша гул уходящего слепня (страница 2)
Его дом оказался не просто заросшим малиной. Он был ею поглощён. Малина ползла по стенам, невежливо лезла в окна, образовывала густые, непроходимые арки над тропинкой. Пробираться пришлось, как сквозь чащу. Дом был старый, бревенчатый, почерневший от времени. На крыльце стояли две кадушки с землёй, где чахли какие-то бледные цветки. Дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев по рассохшемуся косяку.
– Входите, не стесняйтесь! – донёсся из глубины голос Пал Палыча.
Я секунду помялся на пороге и вошёл. Внутри пахло старой древесиной, сушёной травой и чем-то ещё – сладковатым, химическим. Как в школьном кабинете биологии. В первой комнате, служившей, видимо, и кухней, и гостиной, было темновато. Окна затеняла поднадоевшая уже малина. На столе стоял пузатый самовар, потухший, и лежала краюха чёрного хлеба. Но взгляд мой сразу притянула стена. Вернее, то, что на ней висело.
Не картина и не ковёр. Это была Коллекция. Большой прямоугольник под стеклом, с золочёным подрамным багетом, но багет был потёрт, позолота слезла местами. А внутри, на бархатном, выцветшем до цвета запёкшейся крови фоне, были аккуратно размещены десятки, если не сотни, булавок. И на каждой – слепень.
Я подошёл ближе. Они были разные. Крупные и помельче, чёрные, с синеватым или коричневатым отливом. Глаза их, некогда сложные, теперь были просто матовыми шариками, как у бисера. Под каждым экземпляром – аккуратная этикетка с номером и датой. Не названиями. Просто цифры: «14.07.1998», «03.08.2005», «22.06.2012».
– Нравится? – Пал Палыч вышел из соседней комнаты, вытирая руки о полотенце. На нём была та же тельняшка, но, кажется, чистая.
– Впечатляет, – честно сказал я.
– Вот такая у меня «летопись», – объявил он, подходя к стенду. – Хроника. Каждый экземпляр – свидетель своего времени. Ну-ка, обратите внимание.
Он указал на крупного слепня в левом верхнем углу. Дата: «19.07.1986».
– Этот ещё застойный. Крепкий, ладный. Кровь тогда была густая, наваристая, государственная. Он с совхозного стада, что за лесом было. Стадо распродали, коровы разбрелись, а он – остался. Прилетал сюда, на разведку. Я его поймал, когда он на мясе сидел. Мясо-то было то самое, тоже совхозное, пахшее силосом. Теперь такого и не найдёшь…
Палец двинулся вниз. «12.08.1991».
– А этот – лихой. Время было ветреное, неспокойное. Он и летал как угорелый, метался. И укус у него был нервный, дерзкий. Будто пробовал на вкус саму свободу. Или паниковал просто. Не разберёшь. Поймал я его в день путча. Сидел малец на радиоприёмнике, «Вести» слушал.
Я молчал, всматриваясь в сухие, безжизненные тельца. Казалось, они оживали, наполненные его словами.
– Вот «девяносто третий». Почти осенний. Резкий был, голодный. Кровь тогда уже похуже стала, жидковата. Люди нервные, злые. И слепни – тоже. А это – «двухтысячный» рядок. Сытые. Лоснящиеся. Брюшко – глядите – жирное, блестит. Время было тучное, коммерческое. Они тогда на новых дачниках отъедались, на банкирах этих, на менеджерах. На крови с консервантами, с дорогим коньяком.
Он говорил спокойно, методично, как учёный-энтомолог, только изучал он, похоже, не вид насекомых, а дух времени, застывший в хитине.
– А этот? – я, уже увлечённый метафорой, указал на слепня с недавней датой, «15.07.2021».
Пал Палыч нахмурился.
– Этот… Этот какой-то потерянный был. Летал без цели. Будто искал то ли прежнюю кровь, то ли прежний страх. Не нашёл. Сел на мою ловушку почти с облегчением. Печальный экземпляр.
Он помолчал, разглядывая свои ряды, и вдруг хмыкнул, словно вспомнил что-то важное.
– Хотя нет, не вся правда тут. Только половина. Продолжение – там.
Пал Палыч кивнул в сторону темного угла у печки, где на табуретке стояла небольшая деревянная шкатулка со стеклом, почерневшим от времени. Он подошел, смахнул с крышки невидимую пыль и открыл ее. Внутри, на бархате цвета застывшего вина, лежали не булавки с телами, а аккуратные ряды прозрачных крыльев. Они напоминали коллекцию опавших листьев, но листьев странных, геометрических, с тончайшим узором прожилок.
– Не понимаю, – признался я. – Крылья? Зачем отдельно?
– Так ведь ясно же, – сказал Пал Палыч, и в его голосе прозвучала снисходительность, какую можно наблюдать у учителя к нерадивому ученику. – Основная коллекция – это отчёт о питании. Что они ели, какую кровь пили. По ней видно, какое было время – сытое или голодное, спокойное или лихорадочное. А вот эта… – Он бережно, двумя пальцами, взял одно крыло и поднял его против света. Крыло затрепетало от его дыхания. – Это отчёт о работе. Они ведь не только ели. Они служили. Летали, патрулировали, границы охраняли. Крыло – это как трудовая книжка. Вот видишь этот мелкий надрыв по краю? Это не от старости. Это от того, что в девяносто третьем они как угорелые носились – будто чувствовали, что земля под ногами шатается. А вот это, цельное, – ещё с начала восьмидесятых. Тогда и полёт был более плавный, как у хорошего станка.
Он положил крыло обратно и закрыл шкатулку с тихим щелчком.
– Тушки на булавках – это история того, что они брали от мира. А крылья – история того, что они ему отдавали, чем наполняли, как и ради чего они жили. Без этого картина кривая получается.
Бывший военный (учитель?..) помолчал, глядя на стенд. Потом махнул рукой и пошёл к плите.
– Чай-то будем пить? Самовар я, правда, сегодня не растапливал. Электричеством, надеюсь, обойдёмся.
– А давайте, – согласился я, ещё не отрываясь от витрины. Мой взгляд скользил по рядам булавок. Каждая дата была как веха в чужой, забытой хронике. «1999» – слепень казался мелким и потрёпанным. «2008» – крупный, с брюшком в белую полоску, будто надевший праздничную манишку. «2014» – сухой, угловатый, с каким-то неестественным, напряжённым изгибом.
– И вы верите, что они… меняются? В зависимости от времени, от событий? – спросил я, поворачиваясь к хозяину дома.
Он аккуратно наливал воду из эмалированного чайника в старый электрический кипятильник.
– Не верю, а знаю. Я же тут живу. Всё вижу. Сначала совхоз коров держал – слепни были одни. Потом коров не стало – стали другие. Мельче, наглее. Кровь-то другая пошла. Раньше люди на земле работали, пот был солёный, настоящий. А теперь что? Сидят в офисах, пьют кофе. Кровь у них жидкая, с кофеином. Или вот дачники новые – отъедаются шашлыком, пьют вино импортное. Слепень всё это чувствует. Он же не просто кровь пьёт. Он… как бы сказать… атмосферу впитывает. Настроение. Страх, спокойствие, да алчность. Он как индикатор.
Мужчина поставил на стол два стакана в подстаканниках с тусклым мельхиоровым узором, бросил в каждый щепоть заварки из жестяной коробки.
– Возьмите тот стул, хорошо? Только осторожно, ножка пошатывается.
Я сел. В комнате стало совсем темно. Малина за окном жадно поглощала последний дневной свет. Пал Палыч включил настольную лампу под зелёным абажуром. Свет выхватил из мрака часть коллекции, и слепни замерцали тусклым, мёртвым блеском.
– А зачем всё же вы их собираете? – спросил я.
– Чтобы помнить, – просто ответил он. – Люди забывают. Говорят: «Раньше трава была зеленее, солнце ярче». Ерунда это всё! Трава та же. Солнце то же. Меняются только они сами. А как это показать-удостоверить? Фотографии? Так на фотографиях все улыбаются. А вот слепень… Он не врёт, нет. Он продукт своего сезона. Взял экземпляр, посмотрел – и всё ясно. Как по срезу дерева. Вот кольцо широкое – год сытый. Вот узкое – голодный.
Он налил в стаканы кипяток. Пахло слишком дешёвым чаем и пылью.
– Вы, молодой человек, не подумайте, я не сумасшедший. Я – наблюдатель. Раньше, при Катерине, я сторожем в пионерлагере работал. «Берёзка». Там тоже своя жизнь кипела. А я наблюдал. Потом лагерь закрыли. Теперь вот слепней наблюдаю. Система та же. Иерархия, работа, смена поколений. Только честнее.
Я глотал горячий чай и слушал. Его монотонный, спокойный голос сливался с гулом машинки за стеной – где-то в соседнем доме, наверное, шили. Гул слепней снаружи почти не был слышен. Но я знал доподлинно, что они там. Дежурят.
– И что они сейчас? – спросил я, потирая шею. – По вашей классификации.
Пал Палыч задумался, поглаживая щетину на щеке.
– Сейчас… Сейчас переходный период. Непонятный. Одни – старые, ещё с прошлой, сытой эпохи. Другие – новые, какие-то… растерянные. Злые, но бесцельные. Раньше злость была направленная. На скотину, на людей в поле. А сейчас? Кругом заборы, машины, кондиционеры. Непонятно, на кого злиться. Вот и летают кругами. Ждут чего-то.
– Чего ж?
– Не знаю. Может, новой крови. Может, просто конца. Как всё живое.
Он одним глотком допил свой чай, поставил стакан со звоном.
– Вы своего «генерала» уже видели?
– Того, что на скворечнике? – удивился я. Он же только что улетел.
– Его! – Пал Палыч одобрительно кивнул. – Рад, что вы его приметили. Он у вас, можно сказать, на посту. Ветеран.
Он как-то по-детски прищурился и одними губами улыбнулся.
– Я его много лет знаю. Вернее, не совсем его – там, поди, уже ни один десяток поколений сменился, – он сделал паузу, и в его голосе зазвучала та самая, чуть лукавая убеждённость старого сказочника. – Но мне кажется, Он один и тот же. Характер тот же, повадки. Понимаете? Ещё при старом стаде служил, нёс пост. Потом при Катиных гусях. Теперь при вас. Адаптируется, умный! Такого в коллекцию жалко. Он же как памятник. Как идея.