Карим Бальц – Беги по морю, белый пароход... (страница 5)

Он видел последствия неверного диагноза – почку, сжатую опухолью, которую приняли за воспаление; скрытые патологии сердца, оборвавшие жизнь на пороге выздоровления; упущенные шансы, когда своевременный, пусть и рискованный, разрез мог бы спасти. И всё чаще – следы той самой «схемы», доведённой до логического конца. Вот лёгкие, пропитанные ядовитой краской от бездумного применения какого-нибудь «проверенного» ртутного препарата; вот печень, разрушенная лошадиными дозами хинина, введённого по графику, невзирая на индивидуальную непереносимость; вот сердце, разорванное не болезнью, а камфарой, вколотой в уже не выдерживающий стимуляции организм.

Каждый труп был немым, но неумолимым укором укладу, главврачу, а иногда – при внимательном рассмотрении – и ему самому, его прошлой покорности, его страху возразить, его молчаливому согласию с очевидной глупостью. Он учился. Но это было знание мрачное, бесплодное, ибо применять его к живым ему уже не давали. Он стал архивариусом катастроф, летописцем тихих, ежедневных убийств, совершаемых с благими намерениями и по всем правилам.

Именно в подвале, среди банок с формалином, заспиртованных уродств и вечного полумрака, он снова увидел Того. Это было поздно вечером. Прокофьев уже ушёл, бросив на прощание своё обычное: «Не засиживайтесь, барин. Мёртвые подождут». Лобынцев заканчивал описание вскрытия молодой женщины, умершей от послеродовой горячки – сепсиса, который можно было предотвратить элементарной чистотой, но акушерка, пьяная и невежественная, занесла заразу, а в больнице её лечили кровопусканиями, «чтобы унять жар». Он писал, и каждая строчка жгла пальцы, как раскалённый уголь.

Внезапно, кожей спины, он почувствовал на себе тяжёлый, недвижимый, почти осязаемый взгляд. Это не было чувство присутствия – это было чувство изучения, холодного, пристального, лишённого всякой человеческой теплоты.

Он медленно поднял голову от бумаг.

В дальнем углу подвала, за высоким стеклянным шкафом с небольшой коллекцией уродливых, остановившихся в развитии зародышей – немыми свидетелями иных, несостоявшихся жизней, – стояла Она. Та самая высокая, невероятно худая фигура в развевающемся, струящемся одеянии цвета ночи без звёзд. Контуры её по-прежнему дрожали и размывались на грани зрения, как дрожит воздух над раскалёнными камнями, но теперь, пристальнее вглядевшись, Лобынцев различил нечто вроде лица. Вернее, его подобие – бледное, удлинённое, без глаз, просто два глубоких, абсолютно чёрных, втягивающих свет провала. И это безглазое лицо было обращено прямо на него.

Ледяной, знакомый по станции «Раздолье» ужас, но теперь уже лишённый элемента неожиданности, сковал его, пригвоздил к месту. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук. Дыхание застряло в горле, превратившись в тонкий, свистящий поток. Фигура не двигалась, просто стояла, излучая немое, нечеловеческое, но пристальное внимание, будто изучала его так же, как он только что изучал препарат под микроскопом – как объект, как феномен, как интересный случай.

Длилось это, возможно, секунды, возможно, минуты – время в подвале, среди остановившихся часов жизни, текло иначе, густело, как застывающая кровь. Потом лампочка под потолке, старая и плохая, мигнула, и в этот миг дрогнули тени. Когда свет восстановился, фигура исчезла. В углу была лишь пыль, да тень от шкафа, да чёрное пятно засохшей грязи на каменном полу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.