Карен Одден – Вниз по темной реке (страница 73)
— У вас была хорошая дочь, — вздохнул я, и Прайс кивнул. — Вы оставили миссис Манро в живых, потому что она в положении?
— Да. Убивать ее было несправедливо.
Так или иначе, у отца Элейн имелись понятия о порядочности, раз он не захотел причинять зло невинному нерожденному ребенку.
— Начали вы с Роуз Альберт…
— Альберт — судья, — опустил голову Прайс. — С присяжными он говорил так, словно не слышал ни слова из того, что рассказала Элейн.
Сквозь туман на реке пробился скорбный звук береговой сирены, и я подождал, пока не стихнет эхо.
— Что заставило вас укладывать тела в лодку?
Он вздохнул, подавив приступ кашля.
— Я умею писать и читать, но не слишком хорошо. Мелкий шрифт в газетах вообще не вижу. А Элейн грамоту знала отлично. Каждую неделю приносила газету с рассказами о короле Артуре и его королеве да о рыцарских турнирах. Читала мне вслух. В один из своих выходных сказала, что сегодня я услышу особую историю о девушке по имени Элейн, и добавила, что история печальная. В конце рассказа она заплакала: речь там шла о девушке, полюбившей парня, а он о ее любви — ни сном, ни духом. Если моя дочь и могла поплакать, то только после таких вот историй.
По щекам Прайса катились слезы, но он их словно не замечал.
— Умерла она от кровотечения в понедельник ночью, и я вынес ее на реку. Нашел лодку. В темноте проплыл с ней мимо доков, проводил Элейн до Блэкуолл-Рич.
Ничего удивительного, что мы не обнаружили ее тела. Если лодка не застряла на болотистых отмелях, отлив наверняка унес ее в Ширнесс, а затем и в открытое море.
— Потом поцеловал ее напоследок и спрыгнул на берег, — нежно пробормотал Прайс.
Его слова заставили меня расчувствоваться, и все же мне хотелось узнать кое-что еще.
— Как же вы писали письма девушкам?
— У меня есть один приятель — грамоте обучен. А вызнать у слуг, что происходит в доме, совсем не сложно.
— Потом вы усыпляли жертв хлороформом и резали им запястья…
— Запястья — только после смерти, — поднял голову Прайс. — Это лишь малая часть того, что сотворил с моей девочкой тот человек. В конце концов, они должны были понять, что наделали, — умоляюще сказал он.
У меня перед глазами промелькнул образ распростертой на столе Элейн; рядом маячит Бэкфорд с порочной улыбкой, нашептывает что-то девушке на ухо. Спаси меня Господь… Сочувствие к дочери Бернарда Прайса на миг затмило его ужасные преступления. Стрелку душевных весов зашкалило, как бывает на верфи, когда навалишь на поддон слишком много мешков с зерном.
Уравновесить душевные весы невозможно. Как бы ни страдали Прайс и Элейн, смерть и мучения юных девушек оправдать нельзя. И ничем не поможешь человеку, потерявшему дочь. Осознав тщетность попыток найти решение, я впервые понял, что имела в виду ма Дойл, сказав: «Не всегда достаточно признать человека виновным или невиновным, чтобы исправить этот мир». Каков должен быть вердикт суда? Разве есть в этом случае справедливое, устраивающее всех решение? Как может суд найти способы примирения сторон или, тем паче, — искупления вины?
Я стоял на ветру, испытывая тоску за всех, кто пострадал в этом деле, и ощущая отчаянное желание сделать так, чтобы не навредить еще больше, а Прайс будто прислушивался к моим размышлениям.
— Что вы планируете сделать со мной?
Мне в ухо зашептал грозный голос Куотермена:
— Мистер Прайс, — тихо произнес я. — Если я исполню свой долг, — вам придется предстать перед судом. Вы будете вынуждены рассказать историю Элейн людям, которых ее судьба нимало не заботит.
Его лицо исказила гримаса ужаса. Запрокинув голову, Прайс застонал.
— Я не смогу… Нет, черт возьми, нет!
Его голос поднялся до крика, перешедшего в приступ кашля.
— Отпустить вас я также не имею права.
Прайс затих, кинув на меня изумленный взгляд.
— Мне как-то говорили, что, прыгнув в воду с такой высоты, уходишь без боли, — пробормотал я.
Он судорожно вздохнул, и в горле у него что-то заклокотало.
— Вы… вы меня отпускаете… — устало и в то же время удивленно прошептал Прайс. Он помолчал, склонившись над парапетом и рассматривая водную гладь. — Здесь одно из самых глубоких мест на Темзе.
— Да, мистер Прайс.
— Вам не нужно беспокоиться — с наручниками я точно не выплыву.
— Нет, не выплывете.
— Вас наверняка осудят, если не поверят, что я сбежал, — заметил он, облизав пересохшие губы.
— Вы — сильный, крупный мужчина. Я попытался вас арестовать, но получил удар по голове, после чего вы бросились через парапет. Я не успел вас остановить.
— Почему вы хотите меня отпустить? — подумав, спросил Прайс.
Я заговорил, стараясь тщательно подбирать слова. Выразить мои истинные побуждения оказалось не так просто.
— То, что вы сделали с невинными женщинами, — неправильно. Не просто неправильно; это ужасно. Роуз Альберт, Джейн Дорстоун, Шарлотта Манро и Эмма Монтут были хорошими девушками, любящими дочерями. Каждая из них — порядочный, душевный человек, пытающийся нести добро в этот мир. Те, кто их любил, никогда не оправятся от горя.
Прайс вздрогнул.
— В то же время… приговор суда девушек уже не вернет, а вы от судебных заседаний и без того натерпелись достаточно.
— А что с Бэкфордом? — задыхаясь, произнес Прайс. — Я ведь не могу…
— С ним я разберусь. Они с братом каждый четверг посещают бордель.
— Да, в Хемпстеде, — кивнул преступник.
— Полиция иногда устраивает там облавы. — Я взял короткую паузу. — И следующая вполне может состояться в четверг.
Прайс слушал, затаив дыхание.
— Если станет известно, чем занимались там Бэкфорды, тюремного заключения им не пережить, — с чувством сказал я. — Можете на меня положиться.
Лицо мужчины разгладилось, и он, пару раз облегченно вздохнув полной грудью, приблизился к парапету.
— Подождите, — остановил его я. — Вы должны меня ударить.
— Верно… — Он отступил на шаг и вдруг застыл на месте, поведя мощными плечами, словно пытался избавиться от наручников. — У вас есть нож?
— Нож? Но я не могу…
— Нет-нет, — нетерпеливо произнес Прайс. — Срежьте медальон у меня с шеи. — Он наклонил голову, показав тонкий кожаный шнурок вокруг горла. — Это ее вещица. Не хочу, чтобы она ушла на дно вместе со мной.
Вытащив нож, я продел лезвие под ремешок и, разрезав его, поймал за концы. В ладонь мне упал оловянный кругляш. Я ощупал его. Похоже на образок — вроде того, что подарила мне Белинда. На моем был изображен Святой Михаил — покровитель полицейских, однако я не стал его носить и хранил дома, в шкатулке. Снова вспомнив слова Бел, я удивился, насколько по-дурацки себя повел, отказавшись от символа помощи.
— Кто здесь изображен?
— Святая Зита, покровительница горничных и домашней прислуги, — тихо сказал Прайс. — Кажется, Элейн она помочь не смогла. Вы сохраните медальон? Я недостоин того, чтобы меня помнили, а вот Элейн…
— Конечно, — сдавленно произнес я, осторожно опустил образок в карман и выпрямился, ожидая удара.
Удар был хорош. Его лоб с размаху врезался мне в голову. Свет на миг померк, и жуткая боль пронзила шею и позвоночник. Я потерял равновесие и, упав навзничь, встал не сразу. Словно в тумане видел, как могучая фигура метнулась в сторону и исчезла из вида.
Как только зрение прояснилось, я с трудом поднялся на ноги и наклонился над парапетом. В лунной дорожке, падавшей на реку, виднелся темный силуэт. Еще миг — и он ушел под воду. Поток сомкнулся и равномерно покатил свои волны дальше, а бледный серебристый луч, поглотив помеху, вновь протянулся от моста до скрывающегося в темноте берега. В груди у меня образовалась пустота, которая тут же заполнилась страшным сомнением.
Правильно ли я поступил?..
ГЛАВА 48
На следующее утро, едва часы пробили шесть, я отправил записку Кэтрин, сообщив, что преступник найден и им с Белиндой ничего более не угрожает.
В Ярде в такую рань никого еще не было, кроме дежурного сержанта и одного из констеблей.
Снова вторник… Только на этот раз все иначе.
Встав на пороге своей комнаты, я дождался прихода Винсента. Ни разу за то время, что он возглавлял Ярд, мне не приходилось видеть, как шеф утром шествует от входной двери к своему кабинету. Его походка и взгляд были исполнены спокойной уверенности и говорили об уме и сдержанном нраве. Возможно, с самого начала он не признавал моих достоинств, однако и я не отдавал Винсенту должное. Лишь сегодня понял, насколько мой шеф соответствовал своему предназначению, — ведь ему предстояло восстановить доверие общества, отразить нападки Куотермена и ему подобных чиновников и наладить цивилизованный контакт с прессой. Что уж говорить об управлении людьми самого разного происхождения и склада характера…