Карен Одден – Отпечаток на бархате (страница 7)

Однажды я посещал Национальную галерею на Трафальгарской площади за компанию с сестрой приятеля — та училась в художественной школе Слейда[2] и куда больше интересовалась картинами маслом, чем мною. Тем не менее я вспоминал проведенные в ее обществе часы с особой теплотой; она многое знала о живописи и передавала мне свои знания искренне и с большим энтузиазмом.

Музыка стихла, и я, подойдя ближе к одному из портретов, разглядел подпись художника. Господи… Сэр Джошуа Рейнольдс? Я повернулся ко второму, к третьему. И здесь то же самое. Вероятно, каждая из картин стоила маленькое состояние.

Из размышлений меня вырвал женский голос:

— Доброе утро!

Я обернулся и обнаружил перед собой привлекательную леди лет тридцати пяти с холодными голубыми глазами и сдержанными манерами.

— Роулинс доложил, что вы желаете со мной поговорить.

Ее голос был столь прекрасен, что напоминал жемчужину, если дозволительно подобное сравнение. Весь облик графини — от бледно-золотистых волос до расшитого шелкового шарфика — все в ней излучало утонченность.

— Д-да. Да, если можно, — пробормотал я.

Грациозно двигаясь — куда более грациозно, чем мисс Норткотт, она провела меня к двойным дверям, и мы вошли в залу с высоченным потолком. Занавески на окнах были раздвинуты, и в дневном свете я рассмотрел стены бледно-зеленого цвета, белые карнизы и изысканную лепнину. Мне в глаза также бросилась каминная полка, отделанная белым мрамором с серыми вкраплениями. Зала явно стояла пустая, однако в камине весело горел огонь.

Графиня сложила вместе кончики пальцев, словно удерживая в руках хрупкий предмет, и вопросительно на меня посмотрела.

— Леди Гленартур, — наконец начал я, — слышали ли вы о происшествии, случившемся во вторник вечером в лавке ювелира Атертона?

Она с вежливым интересом приподняла брови.

— Боюсь, меня не было в Лондоне. Я вернулась лишь вчера вечером.

— Один из компаньонов предприятия убит, и почти весь товар похищен, — объяснил я.

Взгляд графини вдруг стал сосредоточенным, словно она производила в уме подсчеты, однако лицо осталось невозмутимым. Да, проявлять сильные чувства — признак плохого тона, и все же я поймал себя на том, что восхищаюсь ее самообладанием.

— Бедный мистер Атертон, — наконец тихо вздохнула она.

— На самом деле погиб его партнер, мистер О’Салливан, — поправил ее я. — Он занимался для вас огранкой сапфирового кулона.

— Ах, да. Кулон — часть фамильного ожерелья, — отозвалась графиня. — Полагаю, ваш визит связан с его пропажей? Желаете видеть квитанцию?

— Я… да.

Я сделал паузу, удивленный ее беспечностью. Хотя, учитывая, какими богатствами обладали Гленартуры, ожерелье стоимостью более двух тысяч фунтов могло показаться графине небольшой потерей.

Она подошла к камину и дернула бархатный шнур звонка. Мгновение спустя в зал вошла горничная и, получив распоряжение принести шкатулку с корреспонденцией, исчезла.

Я подошел ближе к огню.

— Леди Гленартур, мистер Атертон сообщил, что раньше вы не отдавали ему драгоценности на чистку. Почему на этот раз выбрали именно его лавку?

— У этих ювелиров самые прекрасные рекомендации, а через несколько недель состоится бал у маркизы Ротермир. Там обещала быть сама королева. — Графиня натянуто улыбнулась. — Разумеется, супруг хотел, чтобы мое ожерелье выглядело наилучшим образом.

— Ваш супруг… — эхом повторил я.

— Именно по его настоянию я и обратилась к Атертону.

Возможно, первое впечатление обманчиво, однако я отчего-то решил, что граф — человек исключительно властный.

— Да-да, понимаю. Кому еще было известно о том, что ожерелье находится у Атертона?

— Об этом знал Роулинс, наш дворецкий. Он и сопровождал меня в ювелирную лавку на прошлой неделе. Насколько понимаю, более никто — естественно, кроме самих ювелиров.

— Как давно вы владеете ожерельем?

— Я им не владею, — покачала головой графиня. — Оно принадлежит семье моего супруга, передавалось по наследству из поколения в поколение. Я — всего лишь обладательница шеи, на которой красуется эта вещица.

На мой взгляд, графиня всячески давала понять: с драгоценностью ее ничего не связывает.

— Э-э-э… из поколения в поколение? Простите, но я думал, что его сработал мистер О’Салливан.

— Он делал огранку сапфира для нового кулона перед нашим с графом венчанием, но в целом ожерелью более ста лет.

В зал вернулась горничная и поставила на стол шкатулку размером примерно восемнадцать на восемнадцать дюймов. Обита она была бледно-голубым шелком, а на крышке красовалась золотая буква «Г». Графиня открыла замочек и порылась в бумагах.

— Да, вот и она.

Взяв у нее квитанцию, я сразу признал фирменную текстуру и тиснение — именно на таком листе Атертон рисовал для нас эскиз ожерелья. Я быстро пробежал глазами по длинному описанию. Так, девятнадцать камней, золото, вес, оценка — две тысячи триста фунтов, как и говорил Атертон.

— Благодарю, — сказал я, возвращая квитанцию.

Графиня забрала ее с легкой улыбкой и положила обратно в шкатулку.

Больше говорить было не о чем, и я откланялся. Горничная проводила меня до выхода. Оказавшись в холле, я снова услышал фортепиано — прекрасные аккорды и гаммы. Представил себе тонкие пальчики леди Гленартур, бегающие по клавишам из слоновой кости. Я помедлил, застегивая пальто — вот бы еще послушать! Наконец терпеливо ожидающая горничная открыла передо мною дверь. Щелкнул замок, и звуки музыки стихли, однако мелодия не отпускала — словно кошачья лапка, вцепившаяся коготком в полу пальто. Дойдя до угла, я остановился, подумав о мисс Норткотт, и повернул в направлении Тентерден-стрит.

Королевская музыкальная академия занимала три здания, построенные в прошлом столетии и протянувшиеся почти по всей боковой стороне Ганновер-сквер. Я вошел в фойе и встал, прислушиваясь. С одного из верхних этажей доносилась музыка — там играли в унисон две скрипки. Мелодия оборвалась посередине фразы, и я представил себе строгого учителя, делающего внушение ученику. Наконец музыка зазвучала снова, и я прошел к конторе, где обнаружил джентльмена, раскладывающего бумаги по деревянным ящичкам.

— Чем могу быть полезен?

Я представился и спросил, знает ли он мисс Норткотт.

— Насколько мне известно, она здесь учится.

Он бросил на меня суровый взгляд.

— Не учится, а обучает юных музыкантов. Если желаете встретиться с мисс Норткотт, ее дни — вторник, пятница и суббота.

Я вспомнил о своем первом от нее впечатлении. Значит, мисс Норткотт — преподаватель, вот как. Я понял ее брата иначе.

— Ах, простите, значит, я ошибся.

Джентльмен, смягчившись, склонил голову к плечу.

— Она у нас и училась. Правда, потом оказалось, что более оплачивать учебу не в состоянии, вот мы и предложили ей возможность преподавать.

— Сколько же стоит у вас учиться, осмелюсь спросить?

Он назвал сумму, и я удивленно поднял брови. По моему мнению, имея успешную чайную компанию и учитывая достаток семьи, Норткотты вполне могли бы себе ее позволить. Вероятно, мисс Норткотт отказалась от продолжения обучения по иной причине. Возможно, брат втайне не одобрял ее увлечение? Или тут нечто более личное? Например, мисс Норткотт вдруг осознала, что не может похвастаться особыми талантами. Довольно болезненная истина, такое сложно принять. Теория выглядела правдоподобной: наверное, девушка жестоко разочаровалась в своих способностях.

Выйдя из академии, я вспомнил разговор с ее братом. В свете открывшихся данных мне показалось, что Норткотт намеренно выражался двусмысленно, а то и просто пытался ввести меня в заблуждение. Но, возможно, он и сам обманывался? Однако с чего бы мисс Норткотт лгать родному брату?

Добравшись до Хаттон-Гарден, я начал заглядывать в каждую ювелирную лавку, пока не обнаружил Корравана в третьей по счету, под названием «Напольные и карманные часы от Хартуэлла». Лавка очень походила на заведение Атертона и обставлена была столь же элегантно. Я отметил точно такие же прекрасные дубовые шкафчики. На полках стояла дюжина изящных каминных часов, наполняющих торговый зал приятным негромким тиканьем. В углах помещения располагались впечатляющие напольные часы из красного дерева — пожалуй, на добрую голову выше меня. Я невольно остановился у ближнего ко входу шкафчика, обитого изнутри роскошным малиновым бархатом. В нем лежали два ряда карманных часов с гравировкой. Судя по круглым отпечаткам на бархате, торговля шла довольно бойко. Я всегда мечтал о серебряных. Такие имелись у моего деда, и он передал их отцу. Рано или поздно они перешли бы ко мне, хотя я молился, чтобы отец пользовался часами еще много-много лет.

В зале наступила тишина. Корраван и хозяин лавки уставились на меня, и я сделал шаг вперед, давая возможность коллеге меня представить. Ювелир поправил пенсне и продолжил фразу с того места, на котором я его прервал:

— О’Салливан был вспыльчивый малый и всегда держался особняком, а вот его супруга — весьма приятная дама. Несколько раз заглядывала к моей Элси на чай.

— Как долго они были женаты?

— Года три? — задумался ювелир. — Возможно, четыре.

— Не доходили ли до вас слухи, что в лавке Атертона и О’Салливана недавно появилось нечто особенное?

Хартуэлл многозначительно посмотрел на нас поверх очков.

— Вы имеете в виду — от графини Гленартур?

Стало быть, об ожерелье знал не только дворецкий Роулинс.