Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 60)

Когда буду одна, подальше от ваших любопытных глаз.

– Это официально подтверждает твою вменяемость, – говорит Уомак, но его фальшивая улыбка дрожит и теперь больше напоминает усмешку. – Ты здорова, Мэри. – Он подталкивает ко мне метрическую книгу через весь стол и снова предпринимает попытку выдавить улыбку.

Мне требуется какое-то время, чтобы найти свое имя в списке, свое неправильное имя, и провести по строке, отчеркнутой на странице, до последней колонке, где значится: «Здорова с 2 апреля 1907».

– Значит, мне вернут свободу?

Я смотрю в окно, на колышущуюся листву деревьев, на серые низкие облака.

– Безусловно. Нам понадобится еще несколько дней, чтобы все подготовить, но с понедельника, да, ты станешь свободной женщиной.

Свободной женщиной. Свободной идти туда, куда я хочу, и никто больше не будет наблюдать за каждым моим движением, никто не будет держать меня под руку. Никого вообще больше не будет.

– Но есть некоторые условия, – продолжает Уомак. – Если ты что-нибудь учинишь, совершишь какое-нибудь преступление, тебя моментально вернут сюда.

Я смотрю в его глаза, вижу в них страх – и улыбаюсь.

Поднявшись на цыпочки, я вглядываюсь в рощу вдалеке, виднеющуюся из моего окна. Завтра я буду там, за пределами этих стен. Раньше я так мечтала о свободе, но теперь, когда она стала реальностью, моя уверенность уже не так тверда. Мир стал таким чуждым мне, а эта маленькая тюрьма такая знакомая, такая безопасная.

Сон не приходит. Разум рисует картины невыразимых опасностей и ужасов, и мужчин с белыми пальцами и грязными ногтями. Какой же трусихой я стала. Прайс позаботился об этом, и Имоджен, и Уомак. Ненависть так скручивает внутренности, что я содрогаюсь. Руки и ноги словно колют булавками и иголками, когда я ворочаюсь. Не позволю им победить. Не позволю.

Слива приходит за мной после завтрака.

– Ты готова?

Ее взгляд падает на картонную коробку.

– Ты не одета. – Она цокает. – Не можешь же ты выйти в люди прямо в таком виде. Ты ее даже не открыла. – Она поднимает крышку и достает мое старое зеленое платье. – Давай же, поторапливайся.

Это не тот запах, которого я боялась, – не прошлого, не Прайса, а всего лишь картона со слабым духом плесени.

Я стягиваю колючее шерстяное платье и надеваю собственное. Оно чистое, но выцветшее и слишком велико мне, ткань свисает с худых рук и опавших плеч.

– Придется перешить его, когда вернешься домой, – произносит Слива.

– Да, – киваю я. – Да, так и стоит сделать. – В воображаемой комнате для рукоделия, рядом с горящим камином и спаниелем у ноги, желудок мой будет полон, а обо всем необходимом позаботится слуга, а то и двое слуг. – Да, так я и сделаю.

Кожа ботинок так затвердела, что пальцы и пятки трет, когда мы спускаемся по лестнице. Слива не сворачивает ни влево, ни вправо, а идет прямо к входной двери, где, улыбаясь, ждет Такер. Диамант не пришел попрощаться. Мне бы хотелось сказать ему кое-что, но, видимо, не суждено.

Мы с Такер идем к воротам.

– Доктор Диммонд открывает частную лечебницу, – сообщает мне она, и румянец заливает ее щеки, – и я поеду с ним.

– О, я рада. – Я сжимаю ее руку. – Я так рада.

Оглядываюсь на серое здание, на привычные окна с белыми решетками, которые кажутся такими красивыми снаружи.

Где-то там Уомак, Подбородок, Слива, Красотка и еще два чудовища – всех этих людей я недолюбливала или даже ненавидела, однако на протяжении всех этих пяти лет я знала только этих людей. Там все знакомо и безопасно, передо мной же лежит неизвестность.

Такер достает из кармана листок и протягивает его мне. На нем написан адрес в Уилтшире.

– Он хотел, чтобы я передала тебе это. – Такер протягивает мне остро наточенный карандаш. – Он сказал, что вам это может понадобиться.

– Спасибо. – Я кладу его в сумку.

– Куда вы пойдете? – спрашивает она.

– В свою деревню. – Я вглядываюсь в горизонт, будто действительно туда собираюсь. – У моего отца там было много друзей, они не оставят меня умирать с голоду.

Ее озабоченный взгляд исчезает.

– Напишите нам и вышли свой адрес, когда устроитесь на новом месте, иначе мы будем волноваться.

Я смотрю на бумагу.

– Можете попросить Диаманта… можете попросить его найти Гарри и сказать ему… – Я не свожу взгляда с деревьев и стараюсь сглотнуть болезненный ком в горле. – Сказать ему, что они сделали?

– Конечно, – обещает она.

– Он должен узнать о…

– Я знаю.

Она обнимает меня.

Если я не уйду сейчас, то выставлю себя на посмешище. Я разворачиваюсь и выхожу за ворота – в новую жизнь.

– Мы найдем его, Мод! – кричит мне вслед Такер. – Мы найдем его.

Я свободна. Я могу перейти дорогу, и никто не остановит меня. Никто не будет преследовать меня на болоте. Никто не будет пытаться убить меня. Природа вокруг оживает, куда ни глянь. Из набухших почек вырываются ядовито-зеленые листочки, обочина усеяна бледно-желтыми первоцветами. В сладком и свежем воздухе разлито пение птиц. Черных и певчих дроздов, лесных завирушек.

Сердце наполняет радость. Я свободна и действительно могу идти куда хочу. Интересно, куда направляются другие пациенты после выздоровления? К берегу, возможно, в поисках корабля, который увезет их за море в дальние страны. Возможно, они отправляются в Америку или Австралию, где никто их не знает, где они могут начать все заново. Но не я. Нет, я не могу начать все с чистого листа, пока не перевернута прежняя страница. Я достаю из кармана монеты, пересчитываю их и смеюсь. Все равно никто не продаст мне билет за эти смехотворные гроши.

К тому же я и так знаю, куда лежит мой путь. Обратно в Эштон-хаус.

Вхожу в первый попавшийся на дороге трактир. Это обветшалое заведение, внутри пыльно и везде пятна от пролитого эля, а вся деревянная мебель состарилась и рассохлась. Ни одной женщины. Покупаю пирог и стакан эля, сажусь в самый темный угол, но все равно чувствую на себе мужские взгляды. Они иглами впиваются в кожу. И вот такую жизнь мне теперь придется вести? Скрываться по темным углам? От запаха пирога рот так быстро наполняется слюной, что я боюсь, как бы меня не стошнило, но есть при всех этих мужчинах я не могу – от их молчаливого наблюдения чувствую, как на шее поднимаются волоски. Выпиваю эль и заворачиваю пирог в салфетку. Лучше уж съесть его там, на холоде, чем здесь рядом с этими развратниками. Возможно, они знают, откуда я пришла, и считают меня легкой добычей. Пальцы сжимают острый карандаш в кармане, когда я выхожу из трактира, но никто не следует за мной.

На улице я могу перевести дух. Я греюсь на солнце, прислонившись к стене. Достаю пирог с бифштексом и почками, с густой, жирной подливкой. Даже и не припомню, когда в последний раз пробовала такую еду. Чтобы растянуть удовольствие, стараюсь откусывать по маленькому кусочку, но настолько изголодалась по таким яствам, что съедаю все целиком. Когда я слизываю последние крошки с пальцев, подъезжает дилижанс. Как же наивна я была, когда в последний раз поднималась в такой экипаж. Теперь это в прошлом. Никому больше не застать меня врасплох.

Путешествие занимает больше времени, чем я предполагала. Экипаж сворачивает с дороги уже после полудня, а вот и церковь – прямо как в тот первый день.

Ворота Эштон-хауса как обычно смотрят на меня неприветливо, но я не вхожу в них. Вместо этого я спешу в церковный двор, вспоминая жаркие, знойные дни и ночи, когда все болото, дом и даже церковь были словно в лихорадке. Как же все здесь изменилось, будто зло изгнали из этого места. Здесь так тихо и спокойно. Птицы поют, бабочки порхают то тут, то там. Даже боярышник похорошел, его невинные белые цветы укрывают безжалостные колючки. Все гармонично и красиво, и это пугает меня. Наверняка смерть притаилась где-то неподалеку, пусть даже и не прямо здесь, либо Диамант прав и память подвела меня. А дальше? Что же мне делать дальше? Встретить Прайса лицом к лицу? Меня охватывает сильная дрожь. Он должен быть здесь. Он должен быть где-то здесь, иначе все потеряно.

Ах, вот и берег, где Гарри впервые сел рядом со мной все эти годы назад. Вот здесь мы впервые занимались любовью, где сейчас растут нежные фиалки. Ручей петляет среди деревьев, а там впереди ива. Какой же шершавой была эта кора, она так упиралась мне в спину, когда он…

Не сейчас. Я все вспомню позже, но время еще не пришло. Я шагаю в темноту впереди. Еще шаг в тень. Здесь темно, несмотря на солнечный полдень. Глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть к полумраку. Это было здесь? Я приседаю, вглядываюсь в воду. Ниже, еще ниже, пока мой нос не касается воды.

Водоросли, камни и опавшие ветки – вот и все. Я выпрямляюсь. Значит, не здесь. Не здесь. Пытаюсь сдержать растущую панику. Он должен быть здесь. Должен. Возможно, тогда я зашла подальше. Да, теперь я помню. Я зашла дальше, чем когда-либо прежде, в неизвестность, пока он гнался за мной. Я выбираю путь, переступая через глубокую топь, перебираюсь с одного клочка сухой земли на другой, проверяя каждую заводь на пути. Эти места за ивой мне незнакомы, будто я никогда не была здесь. Снова и снова я заглядываю в воду, но ничего не нахожу. Болото кажется таким большим, гораздо больше, чем я помню, и здесь так много заводей, канав и впадин. В горле застревает всхлип.

Иду все дальше и дальше, и с каждым шагом ужас удваивается, утраивается, пока внутри все не сжимается, и я начинаю бояться потерять сознание. Юбки скользят по воде. Водоросли цепляются за ботинки, путаются в шнурках, а я все иду, переходя с тропки на тропку, заглядывая в каждый водоем, в каждую канавку и ложбинку. Я бреду, солнце уже начинает садиться, а свет – ускользать.