Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 57)

– Конечно.

– Вы скажете им, правда? – Мои зубы стучат, и слова звучат как-то странно. – Это важно.

– Конечно-конечно.

– Это правда важно. – Хотя я и сама в этом не уверена. Я вообще больше ни в чем не уверена.

Я просыпаюсь от колокольного звона. Кто-то все бьет и бьет в колокол.

Открыв глаза, вижу длинную комнату, заставленную кроватями – их тридцать, сорок, а может даже пятьдесят. На них лежат, сидят или стоят женщины – старые, молодые и средних лет. Они надевают то, что сложено на их кроватях. Я сажусь. На моей кровати тоже лежит стопка одежды, так что я повторяю за ними. Натягиваю тусклое серое платье. Это то же самое платье, что я носила раньше, но теперь оно чистое.

В комнату входит медсестра.

– Пошевеливайтесь. – Она хлопает в ладоши. – Давайте.

Мы выстраиваемся в линию. Я замыкаю строй, потому что моя кровать дальше остальных от двери и потому что остальные знают, что им делать, а я – нет. У меня кружится голова и болят руки. Поднимаю ладонь, чтобы поправить прическу. Мои волосы. Их нет – абсолютно. Осталась только жесткая щетина.

Больше ни одного обритого человека в комнате нет. Я выглядываю колонну с обеих сторон. Все выглядят нормально. Я такая одна.

Перевожу взгляд на спину женщины передо мной.

Что-то вышито на спине ее платья. Сначала я принимаю это за какой-то узор, но потом моргаю и вижу надпись. Три слова:

Психиатрическая лечебница Анджелтон.

Глава 33

Моя кровать стоит ближе всего к грязному окошку, единственному в палате. Стекло закрыто металлической решеткой, выкрашенной в белый. За окном – сад, деревья, ровные лужайки и цветы. Я толкаю окошко, и оно приоткрывается – достаточно, чтобы впустить немного воздуха. Закрываю глаза и вдыхаю, чувствую густой запах земли, аромат зеленого леса, солоноватой травы.

На мою руку ложится ладонь. Это та симпатичная медсестра.

– Я звала тебя, Мэри, – говорит она. – Ты что, совсем оглохла?

– Меня зовут не Мэри.

Она цокает.

– Тебя ждет доктор, собирайся.

Я стараюсь не отставать.

– Должно быть, доктор понял, что произошла ошибка.

Она не отвечает, но я уверена, что так и есть. Меня выпустят из этого места до конца дня, и я вернусь на болото и найду… что бы я ни искала.

Красивая медсестра ведет меня вниз. На двери висит табличка с золотой надписью «Доктор Уомак». В кабинете тепло и удобно, как в гостиной, в камине горит огонь.

Напольные часы стоят в углу. Маятник раскачивается вперед-назад. Тик. Так. Тик. Так.

Доктор сидит за столом и пишет, низко склонившись над бумагой. У него темные волосы и вощеные усы. Я стою перед ним, сцепив руки перед собой, и изучаю узор на персидском ковре – завитки и цветы, яркие краски. Я жду. Он все пишет.

Его ручка сделана из перламутра. Перо золотое, оно скрипит, когда он водит им по бумаге.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Мне можно идти, доктор? – спрашиваю я. – Вы сказали им, что меня можно выпустить?

Он поднимает глаза – блеклые, бледно-голубого цвета – и несколько долгих секунд смотрит на меня. Разглядывает мое тело, его взгляд задерживается на двух темных пятнах на платье, где из моей груди все еще сочится влага. Я скрещиваю руки на груди и крепко прижимаю их.

Он изучает свои записи.

– Как ты себя чувствуешь, Мэри?

– Вы и сами видите, как я себя чувствую. – Не могу сказать, что чувствую себя хорошо. Это было бы ложью, учитывая продолжающееся кровотечение, боли, кошмары и прибывающее молоко. – Но я должна вернуться на болото. Я должна что-то спасти.

Он кивает, что-то записывает. Росчерк, еще один, золотое перо летает над бумагой.

Кожа на его макушке розовая и морщинистая. Я и раньше видела ее, такая кожа бывает у младенцев. Я вижу его, вижу, как потеет его лицо, когда он вытаскивает из меня что-то серое.

– Это вы, – говорю я.

Ручка снова летает по бумаге, чирк-чирк-чирк.

Я помню. Теперь я вспомнила.

– Это вы оставили моего ребенка на болоте, среди водорослей, там в воде – моего ребенка.

Он хмурится.

– Твоего ребенка? Нет, Мэри, ты ошибаешься.

Он это сделал. Я вижу, как он кладет ее на болото, вижу ее испуганные глаза, ее черные волосы, вижу, как поднимается вода. Я знаю, это был он. Но нельзя торопиться. Я должна быть осторожна. Если я разозлю его, то никогда не выберусь отсюда.

– Она здесь? – спрашиваю я. – Вы принесли ее сюда?

Золотое перо мелькает над бумагой – чирк-чирк-чирк.

Жалостное хныканье раздается в комнате.

– Вот, – говорю я. – Вы слышите ее? Она же по ту сторону… – Я подхожу к двери. Нет, теперь плач сзади меня. Я поворачиваюсь снова и снова. Плач слышится отовсюду. Молоко поднимается, сочится сквозь ткань лифа. – Она хочет есть. – О, я не вынесу этого. Я падаю на колени. Слезы наворачиваются на глаза. – Пожалуйста, дайте ее мне.

Он вздыхает.

– Нам сообщили, что твой ребенок появился мертворожденным. Он не жил а потому не может плакать.

– Не жил? – Я перевожу дыхание. – Она жила. Она жила здесь. – Кладу руку на свое чрево. – Она пиналась, двигалась и жила здесь.

Крохотные локоточки, ножки и коленки упирались в мое лоно – в них было столько жизни, столько!

Его губы кривятся.

– Ты пачкаешь кровью мой ковер.

Я держусь за стол и поднимаюсь на ноги. Кровь, да. На ковре – кровь. Моя кровь. Я кровоточу с тех пор, как он вырвал из меня живого ребенка.

– Вы убили ее, – шепчу я. – Вы убили моего ребенка.

Его рука замирает. Медленными, четкими движениями он снимает колпачок и с щелчком водружает его на место.

– Тебе придется убрать за собой.

Три шага, и я уже рядом с ним, смотрю сверху вниз на клочок розовой кожи.

– Вы убили моего ребенка.

Он кладет ручку на стол и невероятно медленно поднимает голову. И только затем переводит взгляд на меня. Он не сводит с меня взгляд.

– Ты легко возбудима. – Его голос дрожит, как и можно было ожидать. – Доза хлораля поможет…

– Вы убили ее.

Его губы шевелятся. Шум ударяет по ушам, хотя это ничего не значит. Я бросаюсь на него, но слишком медленно. Он вскакивает на ноги прежде, чем я успеваю добраться до него. Руки обхватывают мою шею, давят и давят, а его лицо становится таким же красным и потным, как раньше.

Очертания комнаты расплываются. Я вижу только пульсирующий и выступающий белый комок на его шее. Руки тянутся к нему. Давлю большими пальцами на шишку все сильнее и сильнее.

Его хватка ослабевает. Колени подгибаются, а я все равно давлю. Его тело обмякает. Он выскальзывает из моей хватки, падает, словно его тело лишилось всех костей. Обрушивается камнем, а я падаю назад. В мою голову впивается что-то острое. Комната наполняется криками.

Меня хватают руки, поднимают в воздух. Они тащат меня прочь, оттаскивают от него.