Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 36)

– Как раз здесь и кроется опасность, – не соглашается он. – Я не буду рисковать жизнями ни пациентов, ни санитаров, которым придется нырять за ними.

Напускная озабоченность развеивается, его слова становятся отрывистыми. Его руки лежат на коленях. Короткие мужские руки с пальцами-обрубками. – Итак, – продолжает он изменившимся, непринужденным тоном, – как много вы вспомнили о своем прошлом?

Его ногти грязные и слишком длинные.

– Что именно вы вспомнили? – Его указательный палец раздраженно отбивает дробь по колену.

Я пожимаю плечами.

– Ничего.

Он хрюкает, как свинья.

– Эти ваши воспоминания не могут быть правдой, – возражает он. – Такая, как вы, не может заниматься наукой.

Такая, как я? Сумасшедшая? Уродливая? Опасная? Он не уточняет.

– Таким девушкам, как вы, свойственно воображать себя умными и привлекательными, хотя, откровенно говоря, они такими не являются.

Я встречаюсь с ним взглядом и не опускаю глаз, пока наконец их не отводит он.

– Ничего постыдного в таких мечтах нет, Мэри. Мы все ими грешим. Но вот когда мы подменяем ими истину, начинаются проблемы. – Он поднимается. – Боюсь, мы никогда не сможем вас выписать. Вам следует смириться со своей судьбой и быть благодарной за то, что у вас есть.

Благодарной? За это? Мой разум лихорадочно пытается сформулировать какой-нибудь подходящий ответ, но доктор уже удаляется, и единственное, что я могу сделать – это рассмеяться. Когда он слышит мой смех, его шаг замедляется.

Какой-то пациент окликает его с другого конца комнаты.

– Доктор, доктор! – кричит она, протягивая ему руки, умоляя его. – Доктор, пожалуйста!

Какое же облегчение, что он ушел. У меня даже кружится голова.

Глава 22

Свет уже погасили. Я сижу на кровати и смотрю в ночное небо. Из головы все не идут слова Уомака. Может быть, я действительно заблуждаюсь, а мои «воспоминания» лишь выдуманные мной же истории. Но Диамант верит мне, а он лучший доктор, чем Уомак. К тому же если бы я и выдумала себе любовника, вряд ли у него были бы обкусанные ногти, он бы не дрожал постоянно и не жил в таком страхе, и, наконец, не предал бы меня. Нет, он был бы сильным, верным и храбрым, он был бы совершенно не похож на Гарри.

Не стоит так много думать о нем, ни к чему хорошему это не приведет. Нужно забыть его, оставить в прошлом. Но что же мне делать теперь? Как мне выбраться отсюда, не имея прошлого? Мне страшно, я не могу пойти на такой риск – вдруг я вернусь туда и увижу их вместе. Но это небытие просто невыносимо. Диамант говорит, что это все не более чем отголосок застарелого горя. Это скоро пройдет, говорит он, унесет с собой мое безумие, но боль не проходит, не ослабевает.

Может быть, если я перестану избегать собственных воспоминаний, перенесу их на бумагу, снова прочувствую эту ярость, боль, предательство, то этот мягкий тошнотворный ужас, с которым я просыпаюсь и засыпаю, наконец уйдет.

Подношу карандаш к бумаге и вижу себя у подножия той лестницы. Кого-то рвет снова и снова. Это я – в том доме. Рвет меня.

Я обхватываю себя руками, чтобы не закричать. Он любит ее – в этот самый момент и точно так же, как любил меня, шепчет ласковые слова, целует в шею. Я не вижу ничего, кроме их переплетенных тел. Я вот-вот сойду с ума от одной мысли об этом. Все идет кругом – дом, мир, моя жизнь. Спотыкаясь, я пересекаю прихожую и попадаю в кухню, поднимаюсь по лестнице к себе. Не позволю им видеть меня такой, видеть мою слабость и боль. Как же я глупа, что считала себя любимой. Все нежные слова, которые он говорил мне, не значили ничего. Наверное, те слезы, которые он выплакал на моем плече, тоже были притворством. Мне казалось, я знаю его, но этот Гарри – чужой.

Я толкаю дверь в свою комнату. Надо уезжать, собирать вещи. Я меряю шагами комнату. Но куда мне идти? Я не могу оставаться с ними под одной крышей. О, но как же мистер Бэнвилл? Что же будет с ним, если я уйду? Кто позаботится о нем? Никто, в этом нет никаких сомнений.

Я продолжаю ходить взад и вперед по комнате, взад-вперед. Что же делать? Осмелится ли он прийти сюда, притвориться, что все по-прежнему? Во мне кипят ненависть и боль. Проходят часы, а его все нет. Это к лучшему. Увидеть его сейчас было бы невыносимо, смотреть, как ложь льется из этих безупречных губ.

Дверь заперта, ее подпирает стул – он всегда приходит ко мне поздно ночью. Сколько раз он уже перебирался из ее постели в мою, сколько раз менял ее объятия на мои?.. От одной мысли делается тошно. Я забираюсь в кровать и укрываюсь с головой, мечтая, чтобы весь мир исчез, – но все остается на своих местах. И доказательство – шаги на лестнице. Сердце колотится о ребра.

– Мод? – Дверная ручка поворачивается. Сколько раз он это делал? Сколько? И каждый раз его ждали мои объятия, моя постель.

– Тебе нехорошо? – Он стучит в дверь костяшками пальцев. – Мод.

Я так любила этот голос когда-то, теперь же он мне ненавистен.

– Уходи.

– Почему? – Дверная ручка дребезжит. – Впусти меня, я хочу помочь.

Я беззвучно смеюсь с широко открытым ртом, смеюсь, смеюсь, смеюсь, пока весь воздух не выйдет из легких, а он все это время колотит в дрожащую от такого напора дверь.

– Мод, ради всего святого! – Ручка снова дребезжит. Бах! Дверь содрогается от удара или пинка, и его шаги тяжело раздаются на лестнице.

Я дрожу в коконе из одеял, дрожу, как и моя бедная дверь только что дрожала под его натиском. Какой же дурой я была. Как же позволила себя обмануть, хотя все это время он спал с ней. Мое сердце настолько переполнено яростью, что не получается даже заплакать.

Мне не обрести ни сна, ни покоя. Наступает утро, и мистера Бэнвилла нужно вымыть, накормить и почитать ему. Меня тошнит от усталости, тошнит от ненависти, но он ни в чем не виноват. Он потягивает ореховый напиток, приготовленный мной, и улыбается краешком рта, когда я беру «Большие надежды». Мой голос дрожит, да и сама я дрожу, но каким-то образом мне удается справиться с чтением, хоть я и слова не могу вспомнить из прочитанного.

Мистер Бэнвилл спит, а я все сижу рядом с ним. Гаснет камин, и в комнате становится прохладно. Пробираюсь в коридор. Из комнаты Имоджен доносятся голоса. Я спотыкаюсь, услышав Гарри, при звуке его голоса голова начинает гудеть. Я хватаюсь за стену. Я не должна думать о нем. Больше он ничего для меня не значит. Ничего.

В воскресенье – церковь, и мне не скрыться от него, некуда спрятаться от неумолимого, пронзительного взгляда. Я ухожу до последнего благословения и спешу к дому.

За моей спиной слышны тяжелые шаги, все ближе и ближе.

– Мод, подожди.

Его ноги длиннее моих.

– Пожалуйста.

Я останавливаюсь, не отрывая взгляда от земли под ногами. Может, это не он. Пожалуйста, Господи, пусть я ошибаюсь и это действительно будет не он.

Шаги замедляются, останавливаются.

– Я не понимаю.

Он тяжело дышит.

Нужно уйти, иначе снова попаду в ловушку его голоса. Загляну ему в глаза и пропаду.

– Что изменилось? – спрашивает он.

Я ухожу.

– Приходи на болото.

– Нет.

Он ловит мою руку.

– Почему? – Кончики его пальцев покраснели и воспалились. Из-под ногтя сочится кровь. – Что с тобой случилось?

– Со мной? – Я пытаюсь рассмеяться, но смех застревает в горле. – Со мной все в порядке. Это не я сплю с женой собственного отца.

Он отшатывается, будто я влепила ему пощечину.

– Скажи мне, что я ошибаюсь. Давай. Скажи, что это неправда!

Гарри даже не смотрит на меня. Дрожащими руками он вынимает серебряный портсигар и открывает его. Сигареты высыпаются на землю.

– Скажи мне. – Пожалуйста, скажи. Скажи, что это неправда, что я ошиблась.

Он нагибается, низко склонив голову, чтобы подобрать сломанные промокшие сигареты. Он шарит вслепую, его пальцы не удерживают ни одну.

– Проклятье, – говорит он. Проклятье.

– Будь ты проклят. – Я ухожу прочь.

Мозг оцепенел, опустел. Ноги несут меня на кухню, и я сажусь за стол, как обычно по воскресеньям, в ожидании обеда. Когда его подают, я перекладываю мясо на тарелку, прячу его под капусту. Я даже не могу сделать вид, что ем.

Прайс откидывается на стуле и рыгает.

Миссис Прайс вытирает лоб фартуком.

– Так значит, Гарри обратно собирается, в Лондон едет?

Прайс кивает.

– Ага. – Он смотрит на меня. – Шлюх там много.