Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 35)

– Да.

– Гарри разбил вам сердце, в этом вся причина.

– Понятно. – Я сглатываю, глубоко дышу и часто моргаю. – Да… да, так и есть. И это все?

Он качает головой.

– Для вас это стало тяжелым ударом.

– Да. – Растоптанная любовь. Неверность. Как банально, скучно, предсказуемо и нормально. Как же я слаба, раз сломалась из-за такой обыденной истории.

Диамант разочарован не меньше меня. Его выдает приоткрытый рот.

– Не вижу смысла углубляться в эти переживания, – говорит он, когда мы устраиваемся перед камином. – В течение следующих недель мы проработаем с вами вернувшиеся воспоминания, я проведу вас по всему тому, что вы вспомнили, пока память полностью не восстановится.

Так значит, мы еще встретимся, и снова будет и чай, и тепло, и меня не прогонят? Пока. Хотя какая-то радость.

Его внимательные глаза ловят мой взгляд.

– Вы чувствуете облегчение?

Я должна ответить «да». Так было бы лучше, и нам обоим стало бы легче от этого. Не такой уж это и большой грех – солгать, чтобы сделать кого-то счастливым, и все же мне это не удается.

– Нет, – говорю я. – Мне жаль.

Он откидывается на стуле, ручка вертится в его руках.

– Никакого облегчения? Абсолютно?

– Нет.

Он хмурится, берет со стола несколько брошюр и пролистывает их.

– Я очень разочарован, даже обескуражен. Здесь говорится… – Он переворачивает страницу, еще одну, водя пальцем по строкам. – Здесь говорится, что должно наступить ощутимое облегчение, настроение – улучшиться, пациент должен находиться в состоянии, близком к восторгу.

Он поднимает взгляд, его брови ползут вверх.

Наверное, я должна сказать: «Да, я чувствую облегчение. Да, я чувствую радость, свободу от безумия и счастье, да, счастье», – но я не испытываю ничего подобного. Вместо этого я говорю:

– Ничего.

И это чистая правда. Как будто потеря истощила меня. Я должна чувствовать хотя бы печаль или злость, но не чувствую ничего. От меня осталась пустая оболочка.

– Возможно, это займет время – неделю или две, – задумчиво произносит Диамант. – Посмотрим, улучшится ли за это время ваше настроение.

– Да, – говорю я. – Определенно улучшится.

Глава 21

– Доктор Уомак разрешил прогулку в галерее, – сообщает Слива несколько дней спустя, – раз ты так хорошо себя вела.

Меня хвалят, будто послушную собаку.

За пианино сидит приятная светловолосая санитарка, которая ко мне никогда не приходит. У нее длинные и тонкие пальцы, такие же красивые, как и она сама. Думаю, остальные санитарки ей завидуют. Представляю, как они должны портить ей жизнь.

Она не исполняет обычные песенки. Никаких «Дейзи Белл»[18], никаких коллективных песнопений. Она играет настоящую музыку, грустную и прекрасную. Она пробуждает во мне тоску по чему-то неизвестному. Мне это нравится, а вскоре и остальные пациенты перестают стенать и начинают слушать. Некоторые плачут, но только не я, только не среди всех этих сумасшедших и не под взглядами санитаров.

Даже истеричка ведет себя спокойнее, она танцует и кружится, как балерина, вместо того чтобы носиться туда-сюда по галерее.

Девушка со стянутыми волосами сидит в дальнем конце зала, опустив голову. Та самая, которая хотела быть моим другом.

Я перевожу взгляд на стол капеллана и замечаю, что он наблюдает за мной. Он тут же смотрит в сторону и делает вид, что переставляет книги, доставая из ящика новые и перекладывая их с одного места на другое. Его страх осязаем, как и его желание поскорее убраться отсюда, его ужас перед безумием, будто мы можем заразить его. Когда я подхожу к столу, его движения становятся более резкими, дергаными.

– Можно мне «Большие надежды»?

Он подскакивает. Должен ведь был знать, что я здесь, и все равно подскакивает, бедный. Он находит книгу и протягивает ее мне с вымученной улыбкой.

Я сжимаю книгу и иду через всю комнату в дальний конец, куда раньше я никогда не осмеливалась подойти. С каждым шагом сердце бьется быстрее, в груди что-то сжимается, будто я погружаюсь под воду, все глубже и глубже, и надежды вернуться на поверхность все меньше.

Когда я подхожу наконец к ней, она уже говорит девушкой рядом, она ближе к ней по возрасту, чем я.

Она поднимает глаза и видит меня. Взгляд ее карих глаз бесстрастен и холоден.

Я протягиваю ей книгу.

– Я взяла для тебя «Большие надежды».

– Я уже ее читала, – отвечает она, даже не моргая.

Сердце так колотится, что шум вокруг едва доносится до моего слуха.

– Может, ты захочешь перечитать ее.

– С какой стати?

– Не знаю.

Прижимаю книгу к груди. Глупо. Глупо пытаться быть милой. Мне это не идет, зато у меня темнеет в глазах и болит горло, а еще я теперь в другом конце комнаты, далеко от своего места. Я просто стою и смотрю, не зная, как мне вернуться к себе.

– Развернись, – шепчу я себе. – Просто развернись.

И я разворачиваюсь, это оказалось проще, чем я думала. Шаг за шагом – и вот я уже преодолела полкомнаты, я стою в центре галереи на всеобщем обозрении. Если я сосредоточусь на своей цели и перестану думать об остальных, все будет в порядке, да и к тому же я почти добралась, осталось чуть-чуть – и вдруг огромная женщина садится на мое место.

– Это мой стул, – говорю я.

Она поднимает взгляд. Эти поросячьи глаза мне кого-то напоминают.

– Мне нужен мой стул.

И комната вдруг начинает плыть, двигаться то в одну, то в другую сторону, шататься и раскачиваться.

Кто-то подхватывает меня под локоть.

– Успокойтесь. Садитесь сюда. Садитесь.

Это капеллан. Его хватка сильнее, чем я ожидала от такого слабого на вид мужчины, но мужчины всегда сильны, когда им это нужно, когда они хотят заставить тебя сделать что-то.

Я сажусь не потому, что мне сказали сесть, а потому, что мне кажется, я упаду, если не сделаю этого, и выставлю себя на посмешище, или еще книга откроется на той самой странице.

– Вот так, – говорит капеллан. – Так лучше, правда?

Правда? Лучше, чем что? Наверное, лучше, чем лежать, растянувшись на полу. Да, в таком случае он прав.

Не стоило и пытаться завести друга. Даже пытаться глупо. Я не могу позволить себе испытывать симпатию к кому-нибудь, заботиться о ком-нибудь. Мне и о себе-то трудно заботиться.

Дверь открывается, и входит Уомак. Он смотрит по сторонам, изучая лица. Я не свожу взгляда с коленей, жду, когда коричневые туфли сами войдут в поле зрения. Конечно же, они направляются прямо ко мне.

– Мне сказали, что ваше поведение значительно улучшилось, Мэри, – говорит он. – Вижу, вы стали спокойнее.

– Я бы стала еще спокойнее, если бы могла выходить на прогулки, – отвечаю я. – Быть взаперти вредно для здоровья.

Он садится рядом со мной. Он не должен сидеть так близко, чтобы я чувствовала его запах, идущее от него тепло.

Он откашливается.

– Больше всего на свете мне хотелось бы предоставить всем моим пациентам свободно гулять по территории. – От этого сочувственного голоса у меня мурашки. – Однако мы оба знаем, что вы можете сделать, если дать вам такую возможность.

– Я бы вздохнула свободно, наслаждалась бы свежим воздухом, запахом травы, деревьев и воды.