Карен Берг – Никто не ожидал, что мы изменим мир (страница 2)

Прибыв в Нью-Йорк, семья Грубергер естественным образом влилась в галицийский анклав в бруклинском районе Вильямсбург, где были синагоги, ешивы, магазины и привычное комфортное окружение. Религиозные иудеи, прибывающие в США в те времена, были ортодоксами, но разделяли умеренные взгляды. К примеру, в отличие от ультраортодоксальных евреев, во время свадьбы женщины не были отделены от мужчин. Кроме того, представители этого поколения не носили длинных халатов и меховых шапок, за исключением нескольких уважаемых хасидских раввинов. Макс Грубергер, отец Рава, по традиции во время молитвы повязывал гартл (пояс), как и Рав до 1980-х, но в целом сообщество можно было назвать относительно современным и открытым.

В 30-х и 40-х годах подвергаемые гонениям любавичские и сатмарские хасиды еще не эмигрировали в Нью-Йорк из Венгрии и Румынии и не принесли с собой ультраортодоксальную волну. Хасиды никогда не сбривали свои бороды и носили пейсы, но на фотографиях с женой мы видим Макса начисто выбритым, в современном наряде – шляпе и костюме. Грубергеры были религиозными, но не ультраортодоксальными иудеями, я бы назвала их «почти-хасидами».

В те времена район Вильямсбург принял также множество ирландских и итальянских семей, которые жили рядом с евреями. По сути, весь район населили иммигранты, увеличив число его жителей вдвое с 1900 по 1920 год. К 1917 году это сообщество было наиболее плотным во всем Нью-Йорке – в одном квартале, соседнем с тем, где обитали Грубергеры, между 2-й Саут-стрит и 3-й Саут-стрит жили более 5000 человек – что, по словам моего мужа, тогда еще было неслыханным делом.

Рав родился за два года до биржевого краха 1929 года, оставившего миллионы людей безработными, бездомными и нищими. И хотя мой муж никогда не рассказывал о том, как Великая депрессия сказалась на жизни его семьи, ее влияние можно было увидеть в том, как он стремился всегда иметь небольшие накопления и избегать расточительства. Многие люди посчитали бы, что он бережлив сверх меры. Он всегда напоминал сотрудникам Каббала Центра, чтобы они выключали свет, выходя из комнаты. Когда нам требовалось что-то купить, он просил изучить цены и выбрать наименьшую, даже если в этом не было необходимости.

Когда дело доходило до издания книг, Рав торговался с издателями за каждый пенни и порой заказывал более крупные тиражи, чем были нам нужны, потому что себестоимость книги выходила ниже на несколько центов. Бывало, я настаивала на покупке конкретной недвижимости для Центра, а он спорил со мной из-за ипотеки, которая должна ввергнуть нас в долги. Будучи успешным бизнесменом, когда дело касалось трат, он был крайне консервативен.

В конце концов семья Грубергер обосновалась в небольшом пятиэтажном кирпичном доме без лифта, с декорированными карнизами и традиционным фасадом. Он располагался по адресу 2-я Саут-стрит, 159, неподалеку от бруклинской Бедфорд-авеню, всего в четырех-пяти кварталах от Ист-Ривер и в трех кварталах от Вильямсбургского моста. В здании, построенном в 1907 году, было около двух десятков квартир, а невдалеке располагалась старая пожарная станция. Как было принято в те дни, фасад дома рассекали зигзаги пожарных лестниц – здесь жители спали душными летними ночами и развешивали белье, напоминавшее разноцветную причудливую паутину.

Быт семьи был далек от того, чтобы называться роскошным. Пятеро Грубергеров, включая старших братьев Рава – Оскара и Зигмунда, – теснились на 700 квадратных футах[2] типичной квартирки с двумя спальнями. Их жилье не было похоже на старомодные квартиры анфиладного типа со сквозными комнатами. У него была более современная планировка с центральным коридором. В наши дни такая квартира может стоить более миллиона долларов, но в 1940 году, когда Раву было 13 лет, его родители платили за аренду 29 долларов в месяц. По соседству жили люди того же социально-экономического происхождения – в основном иммигранты из Восточной Европы, многие из которых приехали семьями, потому их дети родились как по ту, так и по эту сторону океана.

Поскольку квартал был в большей степени еврейским, в окрестностях располагались кошерные мясные лавки, где в стеклянных витринах красовались подвешенные за шеи свежеощипанные цыплята, в холодильниках лежали крупные куски грудинки, телячья печень и говяжьи языки, а пол был посыпан опилками. По утрам в пятницу воздух наполнялся ароматами свежей выпечки: халы, камишбройта[3] и шоколадной бабки с корицей. В больших жестяных ведрах у торговцев рыбой плескались живые щуки и карпы, готовые к тому, чтобы их оглушили ударом по голове, завернули в бумагу, отнесли домой, почистили, выпотрошили и подали к праздничному ужину.

Товарам зеленщиков было тесно в стенах магазинов, а домохозяйки сновали между лавками со своими сетчатыми авоськами, набитыми луком, картофелем, морковью и яблоками, закупленными с хорошей скидкой к трапезе Шаббата. После полудня в воздухе витали дразнящие ароматы горячего куриного супа, сладкой фаршированной рыбы и чолнта – густого рагу с говядиной, перловкой и картофелем. Вдыхая их, мужчины в предвкушении спешили домой с работы или из ешивы, чтобы успеть подготовиться к Шаббату. Рав особенно любил картофельный кугель – запеканку из тертого картофеля, яиц, лука и муки, которую его мать часто готовила на ужин Шаббата.

Эстер Грубергер была домохозяйкой и заботливой матерью, а кроме того – благочестивой иудейкой. В Шаббат ее можно было застать по хасидскому обычаю читающей Книгу Псалмов. Эстер была невысокой и в последние свои годы весьма полной женщиной. Мне не удалось познакомиться с ней, но знаю, что Рав и его мать были очень близки. Муж рассказывал, как она приносила горячий обед ему в ешиву, даже когда он уже учился в старших классах. И пока отец большую часть времени проводил на работе, Эстер вела хозяйство и заботилась о детях. Рав всегда говорил о ней с особой теплотой. Отца он вспоминал с уважением, но такой нежности к нему не питал.

Во время Первой мировой войны молодой Макс Грубергер был призван в российскую армию в качестве повара. Он был высоким, немногословным мужчиной, работящим и добрым. Насколько я знаю, он не получил никакого формального образования, но, как большинство евреев, владел идишем и ивритом, мог читать Тору. Неизвестно, кем он работал в Польше, но в Нью-Йорке он стал гладильщиком на текстильной фабрике. Мой муж рассказывал, что и под палящим солнцем, и под пронизывающим ветром его отцу приходилось пешком пересекать Ист-Ривер по Вильямсбургскому мосту, чтобы добраться до Нижнего Ист-Сайда. В этом районе было бесчисленное множество потогонных фабрик и цехов, нередко расположенных на верхних этажах зданий.

Старший брат моего мужа, Оскар, родившийся тринадцатью годами раньше его, тоже работал гладильщиком. Это был нелегкий труд – мужчины поднимали 20-фунтовые утюги[4], чтобы привести в товарный вид готовую одежду. Зимой люди задыхались от жары и надрывали спину, работая с раскаленными утюгами в маленьких помещениях с наглухо закрытыми решетчатыми окнами. Летом трудились до волдырей на руках. Кроме того, эта работа не приносила стабильного заработка. Когда заказов было много, персонал просили работать сверхурочно, а когда спрос падал, сотрудники цеха становились безработными.

Грубергеры не желали такой участи своему младшему сыну. Не будучи хасидами в полном понимании этого слова, они, возможно не слишком последовательно, но все же придерживались ортодоксальных традиций. Поэтому отдали трехлетнего Шрагу в религиозную начальную школу в надежде, что когда он вырастет, то станет образованным человеком или даже раввином. Родители делали все, что в их силах, чтобы облегчить мальчику этот путь. Семья жила через дорогу от начальной школы, хедера, и ребенок мог приходить домой на обед в перерыве между уроками. После школы его всегда ждали шоколад и стакан молока. Мой муж с детства сохранил легендарное галицийское пристрастие к сладкому. Дома Рав часто просил десерт – особенно кошерное мороженое – к пятничному столу, прекрасно зная, что это сильно вредит его здоровью. После моих предостережений он все равно шел к холодильнику, доставал мороженое и съедал его.

В день, на который выпала бар мицва Рава, недельным чтением было Дварим (Второзаконие) 11:26–16:17. Я нахожу это пророческим, поскольку первое слово и заглавие главы Рээ означает «смотреть». Это самая длинная глава книги Дварим, но, что любопытно, одна из немногих, не имеющихся в книге Зоар (каббалистическом труде, который является комментарием Торы). Напротив, ее значение покрыто тайной.

Глава Рээ начинается с того, что Моисей говорит людям: «Смотрите, сегодня я предлагаю вам благословение и проклятие». Благословение снизойдет, когда народ Исраэль исполнит заповеди Творца, но будет проклятие, если он отринет их. Затем Моисей перечисляет повеления Творца, включая строительство Храма в месте, указанном Творцом, отказ от идолопоклонства и человеческих жертвоприношений, искоренение сообществ, поклоняющихся лжепророкам, правила соблюдения кашрута и важность жертвования десятины и благотворительности.

Почему я говорю, что это чтение на бар мицву было пророческим? Как было упомянуто, слово «рээ» означает «видеть». Рав часто говорил, что каббала – это учение о видимых и невидимых измерениях, ключ понимания того, по каким внутренним законам живет Вселенная. Каббалисты верят, что мы видим лишь 1 % реальности – физический мир, остальные 99 % – мир духовный, который незрим для нас. Благодаря Раву и целому поколению учителей у нас есть каббала, помогающая увидеть то, что скрыто от людских глаз: метафизические сферы, лежащие вне пределов наших пяти чувств.