Карел Ванек – Приключения бравого солдата Швейка в русском плену (страница 53)
Горжин смерил взглядом своего нового компаньона, а портной, притворившись, что ему до этого нет никакого дела, принялся насвистывать:
Когда стало темно, Швейк просунул голову в барак и, не говоря ни слова, закивал Горжину. Тот забрал мешок, одним прыжком соскочил с нар и вышел во двор, где его ожидал Швейк.
— Что, есть? Везут? — уже на вокзале шёпотом спросил он Швейка, а тот кивнул головой:
— Да-да, несколько вагонов.
Они осмотрели поезд. Кроме машиниста и кочегара, на паровозе — никого, нигде — ни живой души. Они вернулись к вагонам-платформам, на которых лежали части аэропланов в разобранном виде, залезли наверх и стали ощупывать руками отдельные части, стараясь узнать, из какого они отлиты металла.
— Так ведь это же новые аэропланы! — зашептал Горжин, вывернув откуда-то алюминиевый стержень.
— А не все ли равно — ответил Швейк, — разобьём мы их или разобьют немцы?
Ударом каблука он отбил какую-то литую часть. В это время кто-то из другого вагона закричал сдавленным голосом:
— Туда не лезь, там уже занято! Вот за мной ещё стоит свободный вагон.
Горжин ахнул. На каждой платформе кто-нибудь работал: отвинчивал, ломал или отбивал молотком. А один парень, уже наломавший полмешка металла, сказал:
— Ребята, спешите, скоро отправляемся. Эх, эти русские, разве можно такие вещи оставлять без охраны?
И полный справедливого возмущения, он поднял мешок на плечи и исчез в темноте. Остальные последовали за ним.
Пискун, увидевши утром добычу ночной экспедиции и узнав, что все это взято с новых аэропланов, заломил руки и сказал:
— Вот это настоящий саботаж войны: уничтожать военный материал.
И он широко развил свою теорию о войне, о том, как её можно сделать невозможной: для этого надо разворовать все государственное имущество. А затем добавил:
— Да, так едва ли русские выиграют войну!
— Да, не выиграют, — согласился Швейк. — Войну не выиграет никто — ведь всюду же крадут. Вот в нашем полку был один капрал, так тот все домой посылал: бельё, сапоги, портянки — все, что ему попадало под руки. Я его спрашиваю: «Зачем ты воруешь?» А он отвечает: «Австрия — прогнившее государство, а поэтому оно должно быть уничтожено!» Тогда я заехал ему по физиономии, потому что и у меня он украл обмотки.
А потом в запертой комнате Моисея Гута, который законно продавал чай, булки и разные сладости и покупал все, что попадётся, в том числе и краденое, они сидели и работали. Вместе с шумом швейной машины посвистывали два напильника, а изредка повизгивала стальная проволока, которой они очищали перстни. Так продолжалось целую неделю, а в субботу Горжин решил:
— Сегодня не работаем. Пойдём торговать.
Они собрали все, что приготовили за неделю, нанизали кольца на проволоку и отправились. На улице любви Горжин вошёл в лавочку и принялся расспрашивать еврея:
— Лиза дома? Одна? Войти можно?
— Ещё спит, — загундосил еврей. — Ну, войди.
На старой железной кровати в чулане, где вонь от грязи состязалась с запахом одеколона и пудры, лежала перезрелая красавица неопределённого возраста. Когда дверь скрипнула, она открыла глаза и сонно сказала:
— А, австрийцы! И сразу два. Деньги есть, ребята?
— Мы перстни принесли, мадам, — ответил Горжин, кланяясь ей.
Дама оживилась. Из-под грязного красного одеяла она показала ноги и спустила их на пол. Затем отбросила одеяло и, оставшись в одной рубашке, проговорила небрежно:
— Простите, я не ожидала таких редких гостей. Покажите перстни. Хорошие, да? А почём штука? Да ну, покажи! — улыбнулась она Швейку. — Почём кольца-то отдашь?
— Для вас, мадам, по полтине, — опять поклонившись, сказал Горжин, и Лиза, перебирая их, лениво зевала.
— Дорого; по сорока отдай, десять штук возьму. Другие австрийцы носят по сорока.
Швейк кивнул головой в знак согласия. Горжин отсчитал кольца, и красавица, играя, разбросала их на коленях. Затем кокетливо улыбнулась:
— Ну хорошо. А я два рубля беру; значит, оба можете. Кто будет первым? Ты, голубчик? За красивые кольца и я хорошо поработаю.
И, положив кольца на одеяло, она бросилась на постель.
— Вот это здорово! — заговорил Швейк. — Если у них у всех такая манера, так мы здорово заработаем.
Горжин толкнул его в бок:
— Замолчи! — и, уже не кланяясь, сказал: — Мадам, мы просили бы деньгами. Нам надо четыре рубля.
Лиза опять так же лениво встала.
— Нет у меня, голубчик, денег. Ни одной копейки. Если хочешь, я отлюблю за это: товар за товар!
— Чтоб тебя, тварь, черти взяли! — начал ругаться Горжин, собирая свой товар.
Когда они проходили мимо лавочки, еврей заверил их, что Лиза действительно православная, и просил, чтобы они рассказали своим друзьям о её достоинствах. Кроме того, к их услугам его магазин, в котором можно найти лучший чай марки: «Попов и сыновья».
— Пойдём к Ксене! — скомандовал Горжин, направляясь вдоль улицы. — Начнём с другого конца.
Ксения — яркая блондинка с крашеными волосами, — когда они вошли, как раз пудрилась и мазалась. Она просмотрела кольца и, когда узнала, что купить их можно только за наличные, опечалилась.
— Нет ни копейки. Но, голубчик, возьми за них мой крем «Метаморфозу». Мне её принёс аптекарь, он иначе не платит. Обворовывает меня, подлец! Сам покупает за пару гривенников, а мне даёт вместо рубля. Ах, жалко, дети, что у меня нет денег!
Третья богиня любви предлагала им за кольца одеколон и старый корсет. Горжин плюнул с досады.
— Больше я никуда не пойду! Пойдём на базар и продадим их солдатам и бабам!
А там, когда они показали свои сокровища, их моментально окружили девушки, подростки и бабы. Швейк продавал, Горжин получал разорванные пятикопеечные и грязные двадцатикопеечные — похожие на почтовые марки деньги.
Поздно ночью в барак влетел пискун. Он был избит, изорван, окровавлен, поцарапан ногтями. Взобрался на нары. быстро разделся и зашептал:
— Ну, как ходили?
— Столько мы не нахватали, сколько ты, — двусмысленно сказал Горжин.
А пискун, тяжело дыша, жаловался:
— Я был у Зины. Она мне была должна сто рублей. Пятьдесят отдала, а пятьдесят должна была со мной отоспать до самого утра. И вдруг к ней приходят офицеры, и она давай меня выгонять, а я — ни за что. Ну и подрался с этими офицерами. Они мне всыпали.
Пискун погладил свою голову, подул на ссадины на руках.
— Ах, как жаль, что мы не взяли эту «Метаморфозу» и одеколон; было бы чем привести тебя в благородный вид, — сказал ему Швейк в утешение.
В понедельник утром полиция и солдаты произвели обыски по всему городу и пойманных в городе пленных согнали в барак. Бараки были оцеплены, и никто не мог выйти в город. Вечером замкнутые в кольцо казаков пленные двинулись на вокзал.
Сам генерал Чередников, сопровождаемый капитаном Бойковым, смотрел за тем, как казаки гонят пленных и распределяют их в вагоны по сорока человек.
— Я меньше бы обрадовался ордену Екатерины, чем избавлению от этой нечисти, — сказал он. — Я говорил вам, Василий Петрович, что командование Западным фронтом прямо указывает, что аэропланы, посланные на позиции, были разбиты здесь. Полковник Николай Кузьмич из-за этого идёт под суд. Никто, кроме этой твари, не мог натворить таких бед. Они воспитаны-то л патриотическом духе.
— А я, ваше превосходительство, позволю себе заметить, что между ними есть чехи — элемент неприязненный Австрии. Но и они все равно крадут. У меня есть сведения от приятеля из Гомеля: шесть прикомандированных на службу в воздухоплавательное отделение пленных разрезали двадцать баллонов и отнесли их на базар. Они люди образованные, но крадут, сволочь паршивая! — И добросовестный Василий Петрович вытер рукою лоб. — Чем человек образованней, тем он больше крадёт, — сказал он.
— Да, да, это правда, — подтвердил генерал Чередников, наблюдая, как к вагонам прицепляют паровоз.
— Вы, Василий Петрович, человек, повидавший свет и бывалый. Вы окончили с наградой?
— Я, ваше превосходительство, учился довольно плохо, — ответил капитан, добавляя про себя: «А за тобой, мошенник, в воровстве не угонюсь».
На вагон, в котором находились Ванек и Марек, Швейк прибил гвоздями знак Красного креста, для того чтобы в него «не трахнул немец». А когда поезд тронулся и прошёл вокзал, Швейк высунул голову из окна и помахал рукой капитану.
У фронта
Никому не представляется такой возможности повстречаться с новыми людьми и приобрести новые знакомства, как обитателям городов и деревень, расположенных в районе военных действий.
Иногда до четырех раз за день занимают их избы новые отряды войск, а иногда несколько раз они переходят из рук в руки. Никто никому не говорит своего имени, никто ни с кем не обменивается визитной карточкой, но со стороны гостей наблюдается по отношению к хозяевам большая доверчивость, а интимная дружба при этом подразумевается сама собою. Гости нисколько не стесняются и ведут себя как дома.
Офицеры нисколько не считают себя виновными в нарушении супружеских прав, если они ложатся в постель вместе с женой владельца дома, который устраивается здесь же, с другой стороны, беспокойно ворочаясь, чтобы напомнить своей жене о её долге, и щипля себя, чтобы не уснуть, причём, как только ночлежник начинает переворачиваться, глава семьи перестаёт дышать…