Карел Ванек – Приключения бравого солдата Швейка в русском плену (страница 52)

Однажды неожиданно в больнице появился русский доктор. Он благосклонно поздоровался со своими австрийскими коллегами и заботливо спросил:

— Много ли у вас больных? Есть и тяжёлые случаи, правда? Я две недели не получал от вас сведений о течении болезней и о состоянии здоровья роты.

— Ах, Давид Карпович, у нас страшно много работы, — жаловался Ванек, подмигивая Мареку, — ужасная работа, а случаи один тяжелее другого; ещё счастье, что у нас нет операционного зала. Тут было бы столько операций, что от работы можно было бы слечь. Больных, требующих операций, я посылаю в городскую больницу, а здесь я оставляю только больных внутренними болезнями.

К чести Ванека необходимо сказать, что каждого, кто пытался симулировать, избегая работы, он посылал в русскую больницу к Давиду Карповичу.

— Да, да, вы посылаете, нам на шею. Сам избавляется, а коллеге посылает. А ваш младший доктор, он по какой специальности? Коллега, вы по каким болезням?

Марек только что раскрыл рот для ответа, но Ванек его предупредил:

— Он по венерическим, лауреат парижской академии, и в душевных болезнях хорошо разбирается.

Давид Карпович доверчиво наклонился к Мареку.

— Коллега, реакцию Вассермана сможете правильно сделать? Мне она никак не удаётся. Мне она необходима самому, — сказал он с улыбкой.

Ванек заметил, что разговор заходит слишком далеко и что Марек может себя разоблачить, и поспешно сказал:

— Дорогой доктор, не хотели ли бы вы пройтись по больнице? Для вас занятного ничего тут нет, но ваше внимание будет приятно моим больным.

И он пошёл впереди польщённого доктора среди коек и всюду говорил: «Инфлуэица, инфлуэнца, инфлуэнца».

Давид Карпович смотрел так, как будто вполне доверял своему гиду, а потом обратился к Мареку:

— У вас есть симулянты? Они очень хитры. Наши люди неграмотные, но иногда такие вещи выдумывают, что только ужасаешься. Капитана Бойкова знаете? Один из ваших его обокрал. Капитан, отложив в сторону шинель и шапку, чтобы при допросе ему не было жарко, побежал за солдатом, а пленный в это время надел его шинель и шапку и скрылся. Охрана его пропустила и только удивлялась, что он так по-настоящему отдал честь, как отдавал её всегда сам Бойков!

Тут доктор повернулся к койке, с которой раздавался стон. На одной из коек метался, корчился, закрывая лицо обеими руками, человек, который сбросил с себя шинель и начал яростно колотить ногами.

— Что за болезнь? — проговорил Давид Карпович.

— Эпилепсия, связанная с манией преследования, — спокойно ответил Марек.

— Температура повышена? Припадки частые? — заинтересовался доктор.

— Редкие, но очень опасные. Кроме того, он бросается, — начал врать Марек, направляясь к больному.

Он положил ему руку на лоб, отстранил руки Швейка и, глядя ему в глаза, зашептал:

— Он тебя не знает. Будь потише. Это простая случайность.

— Как вы его успокоили? — с любопытством спросил доктор. — Гипнозом, внушением?

И Ванек снова предупредил ответ:

— Я вам говорил, что в душевных болезнях он прекрасно разбирается.

Теперь Давид Карпович сам подошёл к Швейку и подержал его руки в своих, смотря на свои часы. Затем констатировал:

— Пульс очень частый. — Он вытащил термометр, положил его Швейку под мышку, а сам стал смотреть ему в глаза: — Зрачки расширены. Часто у вас болит голова? Чувствуете ли вы её?

— Я чувствую свою голову ещё с малых лет, — старательно ответил Швейк, — и чувствовал я её несколько раз, особенно когда кто-либо давал мне подзатыльник. Это я даже чувствовал на другой день, а особенно после выпивки. Я думаю, что без головы человеку было бы лучше, тогда её нельзя было бы разбить стаканом. А вот сейчас я её уже не чувствую, ну, слава Богу, мне уже совсем хорошо, совсем отлегло.

Швейк вынул термометр и, выждав, пока доктор сказал: «Температура нормальная», поблагодарил его:

— Ох, как вы мне помогли хорошо, наши доктора никогда мне такого лекарства и не давали.

Давид Карпович осмотрел пациента пытливым взглядом:

— Давно ли у вас припадки?

— Около четырнадцати дней, — ответил Швейк, — мне все кажется, что по мне все время кто-то пасётся.

— Вы успокаиваете его всегда гипнозом? — расспрашивал доктор Марека. — Капитан Бойков очень интересуется оккультизмом, гипнозом и тому подобными вещами. Я вас с ним познакомлю. Когда-нибудь приведу его сюда.

И едва он договорил, как Швейк заметался ещё сильней, чем в первый раз.

— Я тут не останусь, я чувствую, что мне тут придётся плохо. Тут пахнет плетью, и могло бы легко дойти до недоразумения. Я буду только ходить спать сюда. Теперь пискун шьёт у одного еврея, а я с Горжином буду делать у него перстни и кольца.

И Швейк ушёл, чтобы начать новую жизнь.

Предприятие без концессии

Если бы после войны не осталось памятников, вдов, сирот, туберкулёзных, спекулянтов и революций, нищеты и богатства, хозяйственного хаоса и кризиса во всем мире, костылей инвалидов, искусственных рук, упростившейся жизни и проституток, то кроме всего этого ещё остались бы две вещи, характеризующие войну: солдатские записные книжки со стихами и песнями и солдатские перстни.

В то время как в тылу люди, богатевшие с каждым днём, снимали с пальцев золотые кольца с дорогими камнями и обменивали их в пользу Австрии на плоские кружочки с надписью: «Гольд фюр эйзен», а для тех, кто не воспринимал по национальным соображениям этой немецкой надписи, существовали кружки с чешской надписью: «Я отдал золото за железо», — на фронте солдат брал кусок алюминия, осколок от шрапнели, который раздробил черепа его товарищей, вытачивал в куске кирпича форму кольца, расплавлял металл и отливал перстень.

И, страдая в окопах, он долгое время ножом вырезал и обтачивал перстень со знаменательной датой «1914».

Позже солдаты стали обзаводиться напильниками и выплавлять перстни для членов своей семьи и своих знакомых, чтобы привезти им подарок с фронта, как привозят гостинцы с ярмарки. Тогда уже начали вытачивать даты: 1914–1915, а когда война все не прекращалась, к этим годам добавили и 1916. В этом 1916 году многие уже превратились в кустарей и регулярно снабжали рынок перстнями. Они не вытачивали на них уже даты ужасных лет, ибо эти даты обесценивали их товар. Производство с каждым годом совершенствовалось; из алюминия уже лили целые трубки, которые затем разрезали на куски пилкой, перстни изнутри обкладывали медью и выпиливали змей, державших во рту черепа, в которые стали вкладывать голубые камни из целлулоида и красные сердца.

Но скоро в шрапнельных осколках стал ощущаться недостаток, и на литьё пошёл менее ценный материал, который не был непосредственно обрызган человеческой кровью и мозгом. Плавили пуговицы с шапок, алюминиевые ложки и куски металлов, собранные с машин. И наконец металл начали покупать у евреев, если не представлялось возможности его где-либо украсть.

И как фронтовик таскал всюду с собой ружьё, двести патронов и сумку на спине, так пленный таскал с собой мешок, в котором у него был чайник, ложки, чугунок, кусок алюминия, напильник и стекло для шлифовки перстней, позвякивавших у него в связке.

Когда Швейк пришёл в дом, в котором два его приятеля занимались упомянутым ремеслом, пискун сидел под окном возле швейной машины, подрубая какую-то юбку, а Горжин нагибался над плитой, держа клещами железную ложку, в которой он растапливал кусок цинка.

— Да, пожалуй, оно бы пошло, — сказал он, как только Швейк рассказал ему о своём решении, — перстни сейчас в цене, и я знаю, где их можно продавать дороже. Но нет материала! Сейчас нигде не достанешь куска алюминия, я уж вот отливаю из цинка.

— А этот старший унтер-офицер Головатенко, — сказал пискун, — этот лодырь как только узнает, что ты не идёшь на работу и живёшь самостоятельно, так он захочет с тебя рубль в день, — с меня он просил два, — а если ему не дашь, то он грозил отослать на железную дорогу таскать рельсы. Прямо ужас! — выругался он и высморкался на пол.

— Об алюминии я, пожалуй, позабочусь, — сказал Швейк, — с фронта возят разбитые аэропланы, и на вокзалах иногда по целым ночам стоят вагоны, а алюминия на аэропланах много.

Горжин навострил уши, глаза его заблестели.

— Вот это бы подошло, вот это бы вышло ловко!

— Если вас поймают, вам, конечно, всыплют, — невинно заметил пискун, — это вам может обойтись столько, сколько мне стоила баронесса.

Горжин вылил расплавленный цинк в приготовленные формочки и, ковыряя в носу, продолжал:

— Вот если бы этого алюминия раздобыть с кило! Мне заказаны хорошие перстни разными проститутками. Женя бы взяла дюжину, Ксения тоже, Нюша — это та новая, у этого колченогого еврея, двадцать человек сразу мне за это заплатят; Лида, Лиза, Катя, Зина, Саша, Фрося и черт ещё знает кто мне заказывал!

— Да ведь это весь православный календарь, — заметил портной, а Горжин, оскорбившись, встал:

— Да, попробовал бы ты пролезть во все эти притоны! Они раздают перстни на память русским офицерам, чтобы каждый из них помнил, что она любит только его, и чтобы он благополучно вернулся домой. Ох, какие же эти офицеры ослы!

Он презрительно плюнул и вопросительно посмотрел на Швейка. Вся его фигура спрашивала: «Что делать?»

— Вечером я пойду на вокзал на разведку! — решительно заявил Швейк. — А ночью попробуем… Что может случиться? «Дерзни, и Бог тебя благословит», говаривала моя бабушка, а «без воли божьей ни один волос не упадёт с головы человека», — сказал раз ксёндз, когда с крыши костёла слетел кровельщик.