Кара Мель – Зимняя сказка. Забава для близнецов (страница 21)

– Марта Олеговна очень расстроена, – поясняю охране. – Ей больше не стоит сюда приезжать, – кидаю на парней многозначительный взгляд. Надеюсь, те поймут, что со мной шутки плохи. Я любого порву на части за своих детей.

Сдаю бывшую ее амбалам, игнорирую летящие мне в спину проклятия, закрываю ворота и спешу в дом.

Холодно так, что просто ужас! Еще пара минут на морозе – и при ходьбе меня будет сопровождать колокольный звон.

Захожу в гостиную, растираю себя руками. Походу, пора опять в горячий душ.

– Забава, дети! – зову своих. Прежде всего мне нужно их увидеть.

Но на мой зов никто не откликается. В доме царит тишина.

Накидываю халат, влезаю в тапки, так хоть немного согреюсь. Поднимаюсь на второй этаж.

– А кто эта страшная тетя? – За приоткрытой дверью в детскую слышу, как Паша спрашивает.

Заглядываю в комнату.

Забава сидит на ковре с книжкой сказок, справа и слева, прижавшись к ней, сидят близнецы. Лица детей печальны.

– Не знаю, – пожимает плечами девушка.

– Она сказала, что наша мама, – озадаченно говорит Маша. – Но я не хочу такую маму. Она злая.

– Наша мама ты! – заявляет Паша. – А та тетя – баба Яга! Она пришла нас забрать и съесть!

– Не отдавай нас ей, – хнычет Машенька. – Мы хотим быть с тобой.

– Мы будем послушными! – обещает Пашка. Дети плачут и лезут к Забаве, она прижимает близнецов крепче к себе.

Девушка что-то шепчет малышам, гладит по спинам, обнимает. Успокаивает, как может.

Словно почувствовав мое присутствие рядом, Забава поднимает заплаканные глаза. Встречаемся взглядом. Забываю, как нужно дышать.

Стою. Молчим. Я собираюсь с мыслями. Никогда прежде не испытывал и толики того, что испытываю сейчас.

Марта, тварь! Я тебя уничтожу! Ты никогда и ни при каких обстоятельствах не подберешься к моим малышам!

Пожалуй, пора подключать Майорова и Маковецкого. Они со своими связями смогут выяснить, какого хрена спустя столько лет Марте срочно понадобились дети.

Здесь чисто меркантильный интерес, я уверен. Марта не из тех женщин, в ком вдруг просыпается материнский инстинкт.

Если уж она оставила своих детей, когда те были совсем маленькие, то о чем вообще можно говорить?

– Никто никого никому не отдаст! – говорю свое веское слово. – Вы мои дети и будете жить со мной!

Маша и Паша оборачиваются, смотрят на меня полными надежды глазами.

– Правда? – шепчет малышка.

– Я тебя обманывал хоть когда-то? – задаю ей встречный вопрос. Машенька замолкает. Думает.

– Ты всегда говоришь правду, – вместо сестры отвечает Паша.

– Правильно, сын, – киваю. – И тебя тому же учу.

– Идите к папе, – тихо произносит Забава. – Обнимите его.

Малышня подходит ко мне, обнимаемся. Замечаю, что Забава опять собирается ускользнуть.

– Стоять! – говорю грозно ей вслед. Останавливается. – Тебя никто не отпускал, – раскрываю объятия. – Иди к нам. В нашу семью.

Глава 23. Забава

– Марк, я… – говорю нерешительно. Мне дискомфортно до жути, словами не передать.

– Иди-иди, – улыбается мне. Сердце тает. Осторожно, словно стою на краю пропасти, делаю шаг вперед. Затем еще и еще. – Ну вот. – Марк сгребает меня в объятия. – Все в сборе! – говорит, улыбаясь.

– Ты холодный такой, – шепчу. С его влажных после душа волос капает капля воды, попадает мне на руку. – Бр-р-р.

– Зато сердце горячее, – игриво подмигивает. Я улыбаюсь.

– Угу, – киваю. – А сейчас, ты наше горячее сердце, живо в душ! Греться! – игриво толкаю Марка кулачком в грудь.

– Да, пойду, – ухмыляется. – А то будет вам колокольный звон.

– Марк! – закатываю глаза. – Рядом же дети! – говорю возмущенно.

– И что? – продолжает ерничать. – Я запрещенное что-то сказал?

Ермолаев пытается вести себя как ни в чем не бывало. Внешне он спокойный и расслабленный, словно ничего не произошло.

Но в глубине карих глаз я вижу совершенно иное. Он озабочен и крайне зол.

Отправляем Марка опять в душ, но на этот раз уже греться. А то отморозит еще себе что-нибудь ненароком.

Беру близнецов за руки, крепко сжимаю, и мы медленно спускаемся на первый этаж.

– Оладушки? – смотрю на детвору и через силу улыбаюсь. На сердце становится тяжело.

Появление матери близнецов стало шоком. Причем не только для меня.

Зачем ей возвращаться спустя столько времени? Неужели и правда проснулся материнский инстинкт? Осознала свою ошибку, все поняла?

Но тут вспоминаю ее едкое «спиногрызы» и понимаю, что завожусь. Сердце начинает чаще биться, появляется злость в каждом движении. Плохо.

Что ж ты за тварь такая, раз позволяешь подобные высказывания в адрес своих детей? Какие они спиногрызы?! Павлик и Машенька – двое самых замечательных и чудных детей!

Не понимаю…

Как можно было отказаться от своих малышей? Как оставить? Сердце кровью обливается, стоит только подумать о таком.

Детки – это ведь великое счастье! Оно далеко не каждому дано.

– Можно я буду мешать? – Павлик крутит в руках венчик от миксера.

– И я! – встревает Машенька. – Я тоже хочу!

– Нет, я! – топает ножкой Паша, тянет миску с молоком на себя.

– Я! – Маша берется за край и тянет на себя. Не успеваю ничего предпринять, как малышня опрокидывает миску и молоко разливается по столу. – Ой, – пищит.

– Вот тебе и ой, – устало вздыхаю. Такими темпами мы только к вечеру усядемся есть.

– Это не я! Это Маша! – Паша тут же показывает на сестру.

– Ты! Это ты! – топает ножкой Машенька. А я понимаю, что опять начинаю закипать.

– Стоп! – приходится повысить голос. Малыши тут же замолкают и удивленно смотрят на меня.

– Эх вы, – на кухню заходит Марк. – Как вам только не стыдно, – укоризненно качает головой.

Детвора пристыженно опускает головы, слезает со стульев и, покорно сложив ручки на коленях, садятся на диван.

– Насколько я помню, вы обещали не вредничать и слушаться Забаву, – припоминает детям их недавние слова.

– Обещали, – гундосят.

Вместо ответа Марк берет тряпку и вытирает разлившееся молоко. Я в это время спасаю муку от влаги.