Кара Катаржинина – Синяя чашка красная (страница 4)

Иногда меня смущали какие-то бытовые мелочи. Например, кто-то мог надеть мои тапки, которые я оставляла перед входом в гостиную, потому что здесь было так положено. Однажды я прихватила их с собой и положила рядом с собой, когда села на матрас. Глава дома сказал, чтобы я убрала их оттуда. Я не понимала в чем дело, он сказал, что он молится в том углу. Было неловко. Я сразу же их убрала обратно за дверь. Потом мне приходилось ходить в чьи-то. Это было неудобно, неприятно, но собственность здесь имеет весьма размытое понятие. Кто-то взял мою бутылку воду и отпил прямо из нее, а потом передал по кругу. Мои вещи – это мои вещи. Они этого никогда не понимали. Здесь все делилось между всеми: еда, одежда, даже моя бутылка воды.

Очень многое оставалось для меня туманным и неясным, например отношение членов семьи ко мне. Казалось, я слишком много значения придавала чужим людям, что они думают обо мне. Я сама делала их важными для себя.

И все-таки я задавалась вопросом: зачем я провела здесь столько времени? Почему осталась тогда? Я много путешествовала по миру, видела разные культуры, традиции, народы и их быт. Люди везде были разные, мне нравилось изучать их отличия. Самое интересное и уникальное в этом мире – это люди. Их жизни – это словно бесконечная серия археологических раскопок. Мне хотелось понять их, изучить устройство их быта и взгляды на жизнь.

Чем глубже я погружалась в их мир, тем больше я удивлялась. Я могла бесконечно рассказывать об их грехах, о моральной небрежности, беспринципности. Но вместе с этим они обладали разительным чувством свободы, которую может иметь лишь человек рожденный в пустыне. Считающий, что пустыня принадлежит ему. Они не следовали правилам, не оглядывались на осуждения, привыкли делать то, что хочется. Абсолютная свобода разума и действий. Вероятно поэтому они действовали так, будто бы не ожидали последствий.

Я выросла в другой системе. Она называлась СССР. Хотя я родилась уже на закате той эпохи, мои родители выросли в ней. А значит, они воспитывали меня, опираясь на те же догмы, которые вкладывали в их головы всю жизнь. Это была система контроля, и она жила в нас, даже когда сама по себе уже отжила. Люди, которых я наблюдала теперь, обладали свободой с самого рождения. Как и все мы. Но, похоже, они умели ей пользоваться. И, возможно, именно поэтому я осталась здесь – чтобы попытаться научиться ощущать себя свободной от любых навязанных социальных суждений и постулатов.

Когда весна уже была в самом разгаре, бедуины всем семейством в несколько поколений и я отправились на пикник в Маленькую Петру, отметить скорое начало Рамадана и следующее за этим наступление лета. Весна – единственное время года, когда цвет пустыни меняется и поверхность желтых песчаных холмов покрывается зеленым пушком. Скоро вся эта зелень будет сожжена палящим солнцем.

Мы приехали на пикапах и расстелили несколько покрывал, дамы вытащили приготовленные закуски и напитки. Дети быстро потеряли интерес к происходящему и предпочли носиться по пустыне, убегая иногда на сотню метров в округе. Воля. Некоторые женщины сидели на расстеленном покрывале, некоторые стояли как и я. Жена брата отца мужа Амины оказалась сидящей рядом со мной. Ее глаза были примерно на одном уровне с моими ногами. Она увидела какие красивые у меня ботиночки и попросила их примерить. Она не говорила по-английски, она показывала жестами. Какая же нелепая ситуация. Мне пришлось снять ботинки, встать на покрывало и смотреть как она их примеряет. Она была раза в три толще меня, но все же она с удовольствием отметила, что они ей подошли.

– Оставишь мне свои ботиночки, когда поедешь от нас? Я посмотрела в ее большое круглое лицо и недоуменно посмотрела на нее. Ага, поеду босиком. С той же простотой я могла бы попросить любого из присутствующих здесь мужчин отдать мне свою машину. Какого черта?…

Последним на заправку в качестве десерта оставался арбуз. Глава семейства положил его на землю, отрезал кусок и передал его мне. На нем все еще был слой песка и сам нож тоже был в песке. Я знаю, что эти люди пустыни не считают песок чем-то грязным, но про дизентерию они тоже вероятно мало что слышали.

Мы сложили все вещи в пикапы и вернулись в дома. Праздничное настроение продолжало присутствовать. Мы вернулись к обычной жизни, но все же продолжали радоваться солнцу и прекрасной погоде, как будто это было что-то особенное, и вот теперь то все и заладится. Этим мы мало отличаемся друг от друга.

Виза

Через месяц у меня заканчивалась виза и вопрос ее продления не должен был занять много времени. Резек, муж Амиры, сказал мне, что сделать это очень просто, нужно лишь поехать в районную полицию Маана – окружной муниципалитет, отметиться в полиции, указав свой адрес проживания, и там сразу же продлят мою визу. Это делается легко, если местный житель подпишет бумагу в которой говорится, что ты проживаешь у него, с указанием адреса. Мохаммед поехал со мной.

Путь лежал через пустыню. Желтая выжженная земля. Почти моя любимая. В каком бы направлении ты не поедешь – всегда увидишь одно и то же – степную пустыню, выбеленную ярким солнцем. Хотя была еще весна и его сияние не было еще таким жгучим.

Мы зашли в здание полиции, прошли по коридору, вошли в кабинет. Бюрократическая система в арабских странах определяется бесконечным хаосом, неровными стопками бумаг, ожиданием, мужчинами, в основном с усами, и сигаретным дымом.

Нам сказали подождать и мы сели на холодные железные стулья в коридоре. Мохаммед тоже закурил.

– Ты выглядишь хорошо, когда ты такая серьезная.. в ожидании…

– Да иногда я люблю быть… Формальной.

Мужчина с усами и без формы взял мой паспорт и сделал копию, он пролистал мой паспорт и что-то сказал Мохаммеду, явно что-то было не к добру. Мохаммед повернулся и объяснил, что визу мне не продлят, потому что я русская. В Иордании запрещено продлевать визы по визиту в полицию гражданам России, Украины и Белоруссии, обосновывая это тем, что девушки именно этих национальностей чаще всего работают нелегально в барах Аммана на консумации, что в таких арабских странах как эта приравнивается к проституции. Я немного приуныла из-за такой несправедливости. Я то тут при чем? Но Мохаммед обещал решить этот вопрос. Отсюда началась долгая вереница канители решения моего визового вопроса.

Женщины

Через несколько дней, когда снова ничего не происходило, а я в который раз сидела, уставившись в окно, меня охватило чувство бесполезности. Что, черт возьми, я здесь делаю? Просто трачу свое время на созерцание?

Я сидела на балконе, и рядом со мной устроились двое бедуинских детей. Старшая девочка, уже довольно сносно говорящая на английском, указала на мои колени и сказала: "This is not good."Она имела в виду мои рваные джинсы.

Я задумалась. Вот это да… Чье-то ограниченное представление о мире влияет и на меня тоже, поддевывая меня чьими-то тычками о праведности. Все что касается свободы здесь относится исключительно лишь к мужчинам. Девочкам же с самого раннего детства внушают, что можно, что нельзя, исходя из взглядов мужчин в этом обществе, из условностей и традиций. У неё уже нет выбора, потому что она была рождена здесь.

Я не против хиджаба. Я за свободу выбора. Я не люблю, когда мне говорят что правильно, а что нет, потому что так кто-то сказал. Я была рождена свободной девочкой в свободной семье, хотя в не очень то и свободной стране. Наша свобода была ограничена чьими то представлениями о друг друге. Я же никогда не чувствовала полового превосходства или уничижения. Поэтому никогда не чувствовала, что должна бороться за женские права, и я ни разу не феминистка, потому что для меня эта тема никогда не была болезненной. Но увидеть, как женщины в бедуинской деревне Петры лишены примитивных человеческих свобод, когда они зачеркнуты семейными вековыми традициями, было новым и весьма чувствительным опытом.

Мне бросалось в глаза и было необычным замечать уничижение женщин и их прав в этой деревне. Я наблюдала, как мужчины относятся к женщинам. Полное игнорирование их человеческой ценности. Женщина здесь воспринимается скорее как вещь, объект или сервис, на который можно возложить все обязанности по дому и воспитанию детей, это инструмент, а не личность с правами и собственными желаниями. Свадьба здесь – это не торжество любви, а скорее передача собственности. Женщина становится собственностью мужчины после обряда – продолжением трудового ресурса в семье мужа.

У меня были сомнения: испытывают ли эти женщины внутренний протест? Ведь для них такая жизнь – это норма. Они были рождены в этих семьях, в этих условиях, где их роль строго определена обществом. Когда рабство было отменено, многие рабы не знали, что делать с обретенной ими свободой, потому что никогда не знали другой жизни. Так и эти женщины: они не борются, не сопротивляются, потому что не знают другой жизни. Мне сложно представить себя в их положении. Во мне просыпается бунт. Думаю, и они не могут представить себя в другой роли.

Я счастлива, что родилась в мире, где у меня есть право выбирать свой путь. И хотя я не чувствую, что должна бороться за права женщин в других странах и культурах – ведь это их норма, их реальность, – в этот Рамадан я испытываю глубокую благодарность за возможность делать свой собственный выбор. Во время своих путешествий я встречалась с голодом, нищетой, необразованностью, сумасшествием. Думаю, что глядя этим порокам в глаза, я всегда была благодарна за то, что это не было предназначено мне судьбой. Но сегодня, глядя на этих женщин в бедуинской деревне, я понимаю, что для них даже базовые права остаются недосягаемой роскошью. Они лишены возможности выбирать: как жить, кого любить, кем быть. Их мир ограничивается рождением детей и обслуживанием семьи.