Кара Хантер – С надеждой на смерть (страница 58)
Кому это знать, как не мне.
– Итак, – говорит Куинн, оглядывая комнату, – мы ждем, когда образец прибудет из Кейптауна, но я не думаю, что есть большие сомнения в том, что это тот, кто нам нужен. – Он берет лист бумаги. – Беккеру даже удалось найти фотографию его и Камиллы того времени, глядя на которую можно не сомневаться, что эти двое трахались.
Он поворачивается и прикрепляет фотографию к доске. Тин и Камилла стоят спиной к барной стойке; он обнимает ее, она тянет его к себе и пытается укусить за ухо.
– И Беккер может доказать, – продолжает Куинн, – что к тому времени, когда родился ребенок, он был в Сиднее. Так что вся эта песня о передаче ребенка на автостоянке – просто куча дерьма, как мы всегда и думали. Проблема в том, что мы так и не приблизились к выяснению того, что именно произошло.
– А что думает инспектор? – спрашивает Картер. – Ведь его здесь нет, так что…
Куинн слегка прищуривается:
– Картер, босс сейчас у суперинтенданта Харрисона с докладом.
– И что теперь? – подает голос Эв. – Что нам делать с Суоннами?
Куинн кивает Гислингхэму. Тот встает.
– Королевская прокурорская служба все еще хочет дождаться показаний старика. Вдруг нам удастся уточнить, знал ли он, кем была жертва, – а будет ли ему предъявлено обвинение или нет, будет зависеть от их решения. Но на данный момент они расслабились: вряд ли старик кого-то угробит. Начнем с того, что мы изъяли у него его гребаный пистолет.
– А как же Камилла? Она знает?
– Что мы нашли Тина Беккера? Босс сообщил об этом ее адвокатам и попросил еще раз увидеть ее, но, насколько я понимаю, они тянут время. Так что я не возлагаю особых надежд.
– А аэропорты? – спрашивает Хансен.
Бакстер поднимает глаза:
– Проверяем. Но существует более дюжины возможных точек пересечения границы, и каждый месяц через них проходит полмиллиона янки, и поскольку мы понятия не имеем, когда именно он сюда приехал…
– Где-то в течение последних пяти недель, не так ли? – говорит Хансен. – Если предположить, что письмо из-за границы, которое получили Суонны, было от него…
Бакстер хмуро смотрит на него:
– Это все равно до фига народу. Как говорит сержант, я не возлагаю особых надежд.
Я набрал четыре балла по шкале Харрисона за умение нести пургу, что довольно неплохо. Мое интервью Би-би-си якобы стало «знаменательным и переломным моментом», продемонстрировавшим, что правоохранительные органы «показывают себя в лучшем виде» и выкладываются «на 110 процентов». Что же, затея его, так что ему позволено немного покукарекать. И, по крайней мере, я ушел от него в хорошем настроении; он собирался звонить главному констеблю. Будем надеяться, что так оно все и пойдет дальше.
Вряд ли я единственный, кого глубоко встревожила озверевшая толпа возле суда Олд-Бейли в ноябре 2003 года, после вынесения Камилле Роуэн обвинительного приговора за убийство своего ребенка. Поток оскорблений, выкрики «детоубийца» и «убейте шлюху» больше напоминали салемский суд над ведьмами, нежели работу современной прогрессивной правовой системы. Правда, это было пятнадцать лет назад, но так ли сильно все изменилось?
Ибо теперь очевидно, что приговор, основанный на косвенных доказательствах, может быть плодом смертоносной комбинации некомпетентности и предубеждения. Некомпетентности со стороны полиции, которая, по-видимому, не расследовала ряд важных версий, и предубеждения из-за того, что Камилла Роуэн «выпала из системы». Она плохо вписывалась в наш шаблон Заботливого Материнства. Она подвергала риску своих младенцев, когда те были еще в ее утробе, отдавала их совершенно незнакомым людям, внешне даже не переживая по этому поводу, а после уходила, не оглядываясь. Слишком уж легко было перейти от этой очевидной бессердечности к предположению, что Камилла способна на более страшную жестокость. Пусть она не была «слишком привилегированной, чтобы на нее давить», но определенно была «слишком привилегированной, чтобы злословить»: у нее было слишком много денег, она была слишком избалованна, и, что хуже всего, она держала эмоции в себе, не плакала. Сколько раз средства массовой информации описывали ее как «девушку с каменным лицом», «бесчувственную» или «холодную»? И ненавидели ее за это, ох как ненавидели.
Этому нашлось оправдание – конечно, я слышал его на званых обедах: мол, она «не рассказала правду». «Если вред ребенку причинил кто-то другой, то почему она об этом не сказала?» Мне понятна эта реакция, и я полагаю, что не один присяжный также споткнулся на этом и в итоге счел непреодолимым препятствием для голосования за невиновность.
Но сейчас представляется вполне вероятным, что могли быть веские и серьезные причины, почему она не чувствовала себя в состоянии «говорить правду». Как нас наверняка научила череда жутких случаев, порой правда слишком темна, чтобы ее рассказывать, она буквально не может быть выражена словами. Хотя в случае с Роуэн это остается лишь предположением. В данный момент ведется очередное полицейское расследование, которое, как мы все надеемся, расставит все точки над i. И, констатируя уже очевидное, скажу: кем бы ни была Камилла Роуэн, она не убийца. Она отсидела пятнадцать лет за преступление, которого никто не совершал, и должна быть освобождена.
– Мы нашли его, босс. Ребенка Камиллы… Мы нашли его. – Гис стоит у моей двери, наполовину запыхавшийся, с листом бумаги в руке.
– Где?
– В Станстеде[41]. Он прилетел из Италии девятнадцатого октября. Картер был прав – он янки. – Зачитывает с листа: – «Ноа Рэндольф Зайдлер, житель Нью-Йорка, родившийся в Великобритании». – Поднимает взгляд и тычет пальцем в бумагу: – Но вот главная бомба: местом рождения указана больница общего профиля Бирмингема и Солихалла. Дата – четырнадцатое сентября девяносто седьмого. Вот, – заканчивает он, протягивая листок. – Взгляни.
Я беру у него лист.
– Но это более чем за три месяца до рождения ребенка Камиллы… Совершенно ни о чем.
Он корчит гримасу:
– Знаю. Как и все остальное. Но, по крайней мере, это объясняет, почему Южная Мерсия не нашла его.
– Нам нужно связаться с больницей?
– Да, пока мы разговариваем, Бакстер уже это делает. Хочешь послушать?
– Да, – отвечаю я, – еще как хочу.
Следую за ним по коридору обратно в главный офис. Слухи явно опередили его, потому что вокруг стола Бакстера сгрудился народ. Хансен, Эв, Картер, Куинн. В данный момент во всей комнате идет только один телефонный разговор.
– Значит, у вас определенно есть запись о нем? – говорит Бакстер, делая пометки в блокноте. – Понял… А имена родителей? – Снова что-то строчит в блокноте. – И когда его выписали?
Выражение его лица меняется, наступает тишина, и он вновь что-то пишет, на сей раз быстрее.
– И вы в этом абсолютно уверены?
Пауза.
– Да, понимаю… Вы можете отправить мне по электронной почте копии всего, что у вас есть? Замечательно, спасибо за помощь.
Он кладет трубку, делает глубокий вдох и смотрит на меня:
– Ноа Зайдлер появился на свет в три сорок пять ночи четырнадцатого сентября девяносто седьмого года. Он был недоношенным, родился на семь недель раньше срока с серьезными проблемами с дыханием и был немедленно переведен в отделение интенсивной терапии для новорожденных, где его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.
Похоже, я знаю, к чему идет дело, и мне это не нравится…
– Он пробыл там несколько недель и, согласно записям, пошел на поправку. Двадцатого декабря его перевели в общее педиатрическое отделение. Затем внезапно, ни с того ни с сего, на следующий день у него случился тяжелый рецидив, какой-то припадок, и он перестал дышать… – Бакстер сглатывает комок. – Он умер в два тридцать ночи. Все произошло так быстро, что родители даже не успели приехать.
Лицо Гиса бледнеет. У него был недоношенный ребенок. Как и у меня…
– Вот дерьмо, – бормочет Гис себе под нос. – Бедняга…
– Что известно о его родителях?
Бакстер просматривает свои записи.
– Дэвид и Рене Зайдлер. Адрес на тот момент в Эджбастоне, хотя оба американцы. В больничных записях он значится как «преподаватель», а она как «доктор»[42], так что один из них… или они оба могли быть здесь преподавателями. Если это так, мы найдем их довольно легко.
Воцаряется долгое молчание. Все мысленно передвигают фрагменты мозаики, пытаясь понять, как сейчас выглядит картинка.
Первым нарушает молчание Куинн:
– Значит, Зайдлеры взяли ребенка Камиллы?
Эв пристально смотрит на него.
– Или купили, – мрачно говорит она.
Но Томас Хансен качает головой:
– Бессмыслица какая-то… Если Камилла отдала им ребенка, за деньги или бесплатно, почему она честно в этом не призналась, когда полиция Южной Мерсии впервые допросила ее? Зачем было сочинять эту нелепую историю про «Тима Бейкера»?
Эв кивает:
– Ты прав. Даже если это было незаконное усыновление, не лучше ли было это признать, чем загреметь за решетку за убийство?
– Что, если Зайдлеры похитили его? – говорит Куинн. – Женщина увидела в кроватке ребенка… Она горевала, возможно, страдала послеродовой депрессией…
– Тоже полная бессмыслица, – прерывает его Бакстер, скрестив руки на груди. – Если ребенка похитили, почему Роуэн не сообщила об этом сразу же?