Капитан М. – Контракт на ненависть (страница 6)

Глава 3. Тонкая грань

Анна лежала в постели, глядя в потолок, и считала удары сердца. Сердце билось неровно, сбивчиво, то замирая, то пускаясь в галоп, и этот беспорядочный ритм был созвучен её мыслям, метавшимся между страхом, злостью и чем-то третьим, чему она упорно отказывалась дать определение. За окном медленно разгорался рассвет, превращая ночную тьму в серый, промозглый полумрак, и в этом полумраке комната казалась ещё более чужой, ещё более враждебной.

Она не спала почти всю ночь. После того разговора в кабинете сон не шёл, а если и приходил, то обрывками, наполненными тягучими, липкими кошмарами. Ей снился отец. Он стоял у окна их старой квартиры и молча смотрел вниз, на мокрый ноябрьский асфальт. Она звала его, кричала, пыталась дотянуться, но между ними была невидимая стена, и голос её тонул в ватной тишине. А потом отец оборачивался, и она видела его лицо — серое, измождённое, с провалившимися глазами, в которых уже не было ничего, кроме бездонной, всепоглощающей пустоты. «Ты должна была выиграть дело», — произносил он беззвучно, одними губами, и от этих слов Анна просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем и вкусом горечи на языке.

Теперь она лежала и смотрела, как тени на потолке медленно бледнеют, уступая место тусклому утреннему свету. Где-то внизу, в недрах дома, уже слышались приглушённые шаги — прислуга начинала свой день. Елизавета, должно быть, уже хлопочет на кухне, отдаёт распоряжения, проверяет, всё ли готово к завтраку. А сам хозяин этого места... где он? В своей спальне? В кабинете? Или уже уехал, оставив её на растерзание тишине и собственным мыслям?

Анна не знала, чего ждать от наступившего дня. Вчерашний вечер закончился его словами: «Завтра начнётся ваша настоящая жизнь». Что это значит? Что он задумал? Какие ещё испытания приготовила для неё судьба, столкнувшая её с этим человеком? Вопросы множились, и ответов не было. Только страх — липкий, осязаемый, поселившийся где-то между рёбер.

Она заставила себя подняться. Тело ныло, как после долгой болезни, но это была не физическая боль. Это была усталость души, та самая, что не лечится ни отдыхом, ни лекарствами. Анна подошла к окну, отдёрнула штору. Внизу, в саду, копошился садовник — пожилой мужчина в сером комбинезоне, подстригавший кусты. Движения его были неторопливыми, размеренными, и от этого зрелища веяло таким покоем, что Анне на миг стало невыносимо тоскливо. Она бы всё отдала за эту простую жизнь: вставать на рассвете, работать руками, чувствовать землю под ногами. Но её реальность была иной. И из этой реальности не было выхода.

Спустя час она спустилась к завтраку. В столовой было пусто. Только Елизавета неслышно скользила между кухней и столом, расставляя тарелки с едой. Анна села на своё место — то же, что и вчера, на противоположном от Ветрова конце стола — и молча принялась за остывший омлет. Аппетита не было, но она заставляла себя есть, понимая, что силы ей понадобятся. Особенно сегодня.

— Максим Алексеевич просил передать, что будет ждать вас в малом кабинете в десять часов, — произнесла Елизавета, остановившись рядом.

Анна подняла на неё взгляд.

— В малом кабинете? Вчера мы были в другом.

— Это комната в конце восточного крыла, на первом этаже. Я могу проводить вас, если пожелаете.

— Не нужно. Найду сама.

Экономка едва заметно кивнула и удалилась. Анна снова осталась одна, если не считать призрачного присутствия прислуги, которая, казалось, всегда была где-то рядом, но оставалась невидимой. Она отодвинула тарелку, отпила глоток чая, уже успевшего остыть, и посмотрела на часы. До десяти оставалось сорок минут. Сорок минут томительного ожидания, которое она собиралась провести, блуждая по дому.

Восточное крыло оказалось ещё более тихим, чем остальная часть дома. Здесь было меньше света, окна выходили на густой сад, и оттого коридор казался сумрачным, почти мрачным. Анна шла медленно, разглядывая картины на стенах — в основном пейзажи, написанные маслом: тёмные леса, бурные реки, мрачные горы. Всё это напоминало чьё-то видение мира, лишённого тепла и радости. В конце коридора она увидела дверь, отличавшуюся от остальных — массивную, из тёмного дуба, с бронзовой ручкой в виде головы льва. Она остановилась перед ней, собираясь с духом.

Стучать она не стала. Вместо этого открыла дверь и вошла.

Малый кабинет оказался меньше того, где они были вчера, но не менее роскошным. Стены, обшитые панелями из орехового дерева, книжные стеллажи до потолка, глубокие кожаные кресла, камин, в котором уже горел огонь. Ветров стоял у окна, повернувшись к ней спиной, и смотрел на сад. На нём был тёмно-синий костюм, подчёркивающий его фигуру, безупречно выглаженная рубашка, туфли, начищенные до блеска. Он был воплощением собранности и власти, и Анна почувствовала, как внутри неё снова поднимается волна ненависти.

— Вы пунктуальны, — произнёс он, не оборачиваясь. — Это похвально.

— Я не хочу давать вам поводов для претензий, — ответила она, останавливаясь в центре комнаты.

Он медленно обернулся. Его серые глаза прошлись по ней — от строгого пучка на затылке до кончиков туфель — и на его губах появилась та самая полуулыбка, от которой у Анны всё внутри сжималось.

— Хорошо. Тогда начнём с малого. Подойдите.

Анна замешкалась. Каждое его слово звучало как приказ, и это бесило её до дрожи. Но она заставила себя сделать несколько шагов вперёд, сократив расстояние между ними до пары метров.

— Ближе, — потребовал он, и голос его стал ниже.

Она подошла ещё ближе. Теперь она чувствовала запах его одеколона — терпкий, с древесными нотками, — и видела, как в его глазах пляшут отблески каминного огня.

— Сегодня вы начнёте привыкать к своему новому положению, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Для начала я хочу, чтобы вы сопровождали меня на деловой ужин в пятницу.

— Ужин? — переспросила Анна, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Вы собираетесь вывести меня в свет?

— А вы думали, я запру вас в четырёх стенах и буду держать как тайную наложницу? — усмехнулся он. — Нет, Анна Сергеевна. Вы — моя спутница. Это значит, что вы будете рядом со мной, когда я этого пожелаю. И на людях, и наедине.

Она стиснула зубы, стараясь сохранить самообладание.

— И что от меня потребуется?

— Многое. Но для начала — выглядеть безупречно. Для этого сегодня приедет портниха. Она снимет мерки и займётся вашим гардеробом.

— Мне не нужна портниха, — возразила Анна. — В том, что вы уже купили, достаточно вещей.

— Это не то, что нужно для выхода в свет, — отрезал он. — Я хочу, чтобы вы выглядели так, как подобает женщине рядом со мной. И вы будете делать всё, что я говорю. Это не обсуждается.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая её.

— И ещё одно. С этого момента вы обращаетесь ко мне на «ты». В неформальной обстановке. На людях — можете оставить официальное обращение, но когда мы одни... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул огонь, — я хочу слышать от тебя это.

Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было унизительно — даже не само требование, а то, с какой лёгкостью он его озвучил. Как будто она была вещью, которой можно распоряжаться без её согласия. Но она подписала контракт. Она отдала себя в его руки. И теперь оставалось только сжать зубы и терпеть.

— Хорошо, — произнесла она, и это слово далось ей с трудом.

— Хорошо... что? — переспросил он, прищурившись.

Она взглянула на него, и в её глазах полыхнула такая ненависть, что на мгновение даже он, казалось, удивился.

— Хорошо... Максим, — процедила она сквозь зубы.

Он улыбнулся — медленно, растягивая момент, — и в этой улыбке было столько торжества, что Анну затошнило.

— Вот так, — произнёс он. — Уже лучше. А теперь, раз мы здесь, я хочу рассказать тебе о некоторых правилах, которые ты будешь соблюдать с этого момента.

Он отошёл к креслу у камина и сел, закинув ногу на ногу. Анна осталась стоять, чувствуя себя школьницей перед строгим учителем.

— Правило первое: ты не покидаешь дом без моего ведома. Даже если это прогулка в саду. Если я не знаю, где ты находишься, это считается нарушением.

— Я что, под домашним арестом? — не удержалась она.

— Ты под моей опекой, — поправил он, и слово это прозвучало как насмешка. — И да, в каком-то смысле под арестом. Пока я не решу иначе.

Анна сжала кулаки, но промолчала.

— Правило второе: ты не общаешься с посторонними без моего разрешения. Прислуга — только по делу. Телефон, интернет — под моим контролем. Я уже распорядился, чтобы в твоей комнате установили специальное оборудование.

— Вы... ты... — она запнулась, не в силах подобрать слова. — Ты собираешься лишить меня связи с внешним миром?

— Я собираюсь обезопасить себя и тебя от глупостей, — ответил он спокойно. — Твоя мать получит всю необходимую помощь, как мы договорились. Но твоя жизнь отныне — здесь. И в этой жизни не место звонкам подругам или перепискам с бывшими коллегами.

Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Он отрезал её от всего, что было ей дорого. От подруг, от знакомых, от остатков прежней жизни. Она осталась одна, в полной его власти, и осознание этого было подобно удару под дых.

— Правило третье, — продолжал он, не сводя с неё глаз. — Ты выполняешь всё, что я скажу. Без возражений, без промедлений. Если я говорю «приди», ты приходишь. Если я говорю «надень это», ты надеваешь. Если я говорю «встань», ты встаёшь. Понятно?