Капитан М. – Инкассатор с обнулением (страница 2)
– Граната! – ревел он, вскакивая и делая шаг вперед, чтобы ногой отшвырнуть смерть обратно.
Но он не успел.
Ослепительная вспышка, оглушительный хлопок, и его отбросило назад, как тряпичную куклу. Удар пришелся в грудь, чуть выше бронежилета. Он почувствовал, как что-то горячее и острое вошло в него, а потом – всепоглощающая боль. Он ударился головой о стену, и мир поплыл, наполнившись гулом, искрами и тенями.
Он не потерял сознание полностью. Оно плыло, как в густом тумане. Он видел расплывчатые фигуры, врывающиеся в салон. Слышал два сухих, безэмоциональных хлопка. Выстрелы в упор. Крик Артема, обрывающийся на полуслове. Еще один хлопок из кабины. И тишину. Гробовую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием горящей проводки и тяжелым дыханием одного из боевиков.
Его глаза были полуоткрыты. Он лежал в неестественной позе, заваленный телами. Теплая, липкая жидкость – его собственная кровь и кровь его напарников – заливала ему лицо, шею. Он не мог пошевелиться. Дышал с трудом, каждый вдох отдавался огненной болью в груди.
Боевики работали быстро. Один прикрывал, двое других вскрыли стальные сейфы с деньгами и стали перебрасывать плотные пачки в большие спортивные сумки. Они не разговаривали. Только короткие, отрывистые команды: «Быстрее!», «Все?», «Газуем!».
Один из них, высокий, с вороной на рукоятке пистолета, подошел к груде тел. Он наклонился, проверил пульс у Артема, потом у Сергея. Его балаклава была так близко, что Константин мог разглядеть ткань. Потом бандит дотронулся до его шеи. Пальцы были холодными. Константин замер, не дыша, притворившись мертвым. Его сердце колотилось где-то в горле, угрожая выдать его. Боль была невыносимой, но он сжал зубы, впиваясь взглядом в одну точку на полу, вдавливая свое сознание в глубь, в темноту, где нет ни боли, ни страха.
– Все готово. Этот тоже холодок, – сказал голос над ним. Голос был спокойным, без единой нотки волнения. Голос профессионала, выполняющего работу.
Высокий боевик кивнул, в последний раз окинул взглядом салон броневика, залитый кровью, и спрыгнул на асфальт. Через секунду раздался рев двигателей. Грузовик и две легковые машины, ждавшие в стороне, рванули с места и исчезли так же быстро, как и появились.
Тишина. Настоящая, глубокая тишина. Ее нарушал только треск огня под капотом и редкий, прерывистый стон, который Константин с ужасом осознал, что издает он сам.
Он лежал в луже крови, придавленный мертвыми телами своих товарищей. Боль была всепоглощающей, огненным вихрем, затягивающим его в небытие. Но что-то цеплялось. Какая-то стальная пружина внутри, та самая, что не дала ему сломаться в самом страшном бою под Грозным, когда его взвод попал в окружение. Инстинкт выживания. Чистый, животный, лишенный всякой логики.
«Двигайся, – приказал он себе мысленно. – Двигайся, или умрешь здесь, как крыса в железной коробке».
С нечеловеческим усилием он уперся локтем в пол и попытался сбросить с себя тяжелое тело Артема. Парень был бездыханен, его глаза, еще недавно полные жизни, смотрели в потолок стеклянным, невидящим взглядом. Константин отвернулся, чувствуя приступ тошноты. Еще один рывок. Боль в груди закричала, заставив его взвыть сквозь стиснутые зубы. Но он высвободился.
Он отполз в угол, прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Голова кружилась, в глазах стоял кровавый туман. Он осмотрел себя. Пуля вошла высоко в грудь, чуть ниже ключицы. Кровотечение было сильным, но, похоже, не задело артерию. Он был жив. Чудом.
Его взгляд упал на рацию. Мертвая. Глушилка, должно быть, уже не работала, но рация была разбита осколками или пулями. Ничего. Никакой связи с внешним миром.
Он должен был выбраться. Должен был добраться до дороги, может, остановить машину. Но сил не было. Каждый вздох давался с трудом. Темнота накатывала волнами, зовущими, обещающими покой.
И тут он услышал ее. Слабую, прерывистую сирену. Сначала далекую, потом все ближе и ближе. Полиция? Скорая? Кто-то все же поднял тревогу.
Надежда, острая и болезненная, вонзилась в него, как шприц с адреналином. Он пополз к распахнутой двери. Казалось, прошла вечность, пока он преодолел эти два метра. Он свесил ноги с порога, ощутив под ботинками прохладный асфальт, и свалился на землю. Удар отозвался новой вспышкой боли.
Он лежал на спине, глядя в серое, низкое небо. Сирены уже выли совсем рядом. Он услышал визг тормозов, хлопанье дверей, крики.
– Здесь! Живой! Один живой! – закричал чей-то молодой голос.
Над ним склонились лица в форме. Кто-то пытался что-то сказать ему, кто-то накладывал жгут, кто-то звал врача. Но их голоса доносились как сквозь толстое стекло. Его сознание уплывало.
Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в темноту, было лицо Артема, мелькнувшее в проеме двери броневика. Молодое, испуганное, мертвое. И в его затуманивающемся мозгу, как осколок, застряла одна-единственная мысль, холодная и отчетливая, как лезвие ножа: «Они думают, что я мертв. Пусть так и думают».
Он пришел в себя через двое суток. Сначала был только белый потолок, мерцающий свет ламп и стойкий запах антисептика. Потом к сознанию вернулась боль – тупая, ноющая, разлитая по всему телу, но сконцентрированная в горящей точке на груди. Потом пришли голоса.
– …пуля прошла навылет, чудом не задев подключичную артерию. Ребра, ушиб легкого, серьезная кровопотеря, сотрясение мозга… Он выжил только благодаря феноменальной физической форме…
– …все остальные мертвы. Сергей Петрович Иванов, выстрел в голову. Артем Валерьевич Семенов, два выстрела в грудь в упор… Нападение спланировано идеально…
Константин не открывал глаз. Он слушал. Двое мужчин разговаривали возле его койки. Один – врач, судя по терминологии. Второй – следователь, голос был жестким, официальным.
– Когда он придет в себя, нужно будет дать показания. Единственный свидетель…
Константин медленно открыл глаза. Яркий свет заставил его зажмуриться. Он лежал в отдельной палате. На груди – толстая повязка, к руке были подключены капельницы, на пальце – датчик пульса.
– О, вы с нами! – обрадовался врач, молодой парень в белом халате. – Как себя чувствуете?
– Отвратительно, – хрипло выдавил Константин. Горло пересохло.
Ему дали попить через трубочку. Вода была прохладной и невероятно вкусной.
Следователь, мужчина лет пятидесяти с усталым, умным лицом и пронзительным взглядом, представился: «Майор юстиции Соколов, Следственный комитет».
– Константин Викторович, вы можете говорить? Нам очень важна ваша информация. Что вы помните?
Константин помнил все. Каждую секунду. Каждый звук. Каждый запах. Он рассказал. Спокойно, методично, без эмоций, как докладывал когда-то на разборе боевой операции. Завал, глушилка, штурм, граната, выстрелы. Боевики – шестеро, возможно, семеро. Профессионалы. Маскировка, слаженность. Голос того, кто проверял пульс. Голос, который он запомнил навсегда.
– Они думали, что я мертв, – закончил он, глядя в потолок.
– Вам невероятно повезло, – покачал головой Соколов. – Вы упали, вас завалило телами, вы потеряли много крови… Они, видимо, приняли вас за убитого. Мы пока не давали в СМИ информацию о выжившем. Для вашей же безопасности.
Константин кивнул. Он смотрел на майора, но видел другое. Глаза Артема. Доверчивые, испуганные, мертвые.
– Нашли кого-то? – спросил он.
– Нет. Ничего. Машины угнаны, номера поддельные. Глушилка самодельная, но очень качественная. Ни отпечатков, ни свидетелей. Как призраки. Деньги – сорок семь миллионов – испарились.
«Сорок семь миллионов», – мысленно повторил Константин. Цена трех жизней. Цена его прежней жизни.
В палату вошли еще двое. Начальник службы безопасности инкассаторской компании, суровый отставной полковник, и психолог. Они говорили ему что-то о поддержке, о реабилитации, о том, что компания сделает все возможное. Он кивал, глядя в окно, где за стеклом шел мелкий, противный дождь.
Его навестила жена, Ольга. Она была бледная, с заплаканными глазами, но держалась стойко. Она всегда была стойкой. Она плакала, обнимая его здоровую руку, говорила, как благодарна Богу, что он жив. Он гладил ее волосы, утешал, говорил, что все будет хорошо. Но внутри у него была пустота. Ледяная, бездонная пустота.
Через неделю его выписали. Рана заживала, но тело еще не слушалось. Дом, который раньше был крепостью, местом покоя, теперь казался клеткой. Он сидел у окна в гостиной, глядя на мокрые крыши и играющих во дворе детей, и не видел ничего. Только лица. Артем. Сергей. Искаженные маски боевиков.
К нему приходил Соколов. Дело не двигалось. Ни одной зацепки. Преступники были чисты, как слеза. Майор был расстроен, зол на свою беспомощность.
– Они где-то здесь, Константин Викторович, – сказал он как-то вечером, куря на балконе. – Они не инопланетяне. Они живут в этом городе, тратят эти деньги, пьют пиво в соседнем баре. Но они призраки.
«Призраки», – подумал Константин. Слово застряло в мозгу.
В одну из бессонных ночей он встал с кровати, стараясь не будить Ольгу, и прошел в кабинет. Он достал с верхней полки шкафа старую, пыльную коробку. В ней лежали его армейские фотографии, несколько медалей в потускневших коробочках и толстая тетрадь в кожаном переплете. Его дневник. Точнее, тактический блокнот, который он вел все годы службы. Там были зарисовки местности, схемы, наблюдения. Привычка аналитика.