Канира – Первый Выбор (страница 42)
— Передай своему брату, когда увидишь его, — сказала она мне, — что я поняла его выбор. И что иногда самая глубокая любовь требует самых больших жертв.
Она начала растворяться, возвращаясь в те измерения, где обычно обитала. Но прежде чем исчезнуть полностью, она ещё раз окинула взглядом мой лес.
— Можно я заберу один цветок? — спросила она, указывая на небольшой бутон, выросший там, где она впервые коснулась моего творения. — Чтобы помнить.
— Конечно, — ответил я.
Она осторожно сорвала цветок и прижала его к груди. В тот момент, когда её пальцы коснулись лепестков, цветок изменился — половина его стала чёрной как ночь, половина осталась светлой. Но это был не контраст противоположностей, а гармония дополняющих друг друга сил.
— Прощайте, мои дети, — сказала она, обращаясь ко всем нам. — До встречи в следующий раз.
— Пойдём, любимая, — сказал Отец мягко. — У нас есть о чём поговорить. И много чего обсудить.
И они исчезли — Отец и Мать, оставив после себя только лёгкий аромат ночных цветов и ощущение завершённости. Лес смыслов вокруг нас начал медленно меняться, адаптируясь к отсутствию изначальных сил. Деревья стали более реальными, менее концептуальными, но не менее прекрасными.
Сусанно поднялся с травы и поклонился мне.
— Архангел Михаил, — сказал он торжественно. — Я в долгу перед тобой. Если когда-нибудь потребуется моя помощь…
— Просто живи, — ответил я. — Живи и помни, что каждая связь, которую ты создаёшь, каждый смысл, который находишь, делают мироздание сильнее. Иди домой, маленький бог, и скажи своей сестре, что я своё слово сдержал.
Он кивнул и исчез, возвращаясь в свои владения на Земле. Один за другим стали исчезать и остальные освобождённые души — боги, демоны, духи, каждый возвращался туда, где его ждали.
Молох и другие падшие ангелы всё это время стояли у стен сферы, наблюдая за происходящим с выражениями благоговейного ужаса. Когда всё закончилось, Молох осторожно приблизился ко мне.
— Михаил, — сказал он хрипло. — То, что мы видели… это было…
— Встреча семьи, — ответил я просто. — Ничего более.
Но мы оба знали, что это было нечто большее. Это было напоминание о том, что даже самые глубокие разногласия могут быть преодолены пониманием. Что даже самые древние противоречия могут найти разрешение в синтезе.
Я подошёл к крыльям Люцифера и осторожно коснулся одного из перьев. Они всё ещё были тёплыми — теперь не только от прикосновения Тьмы, но и от присутствия Отца. В этом тепле смешивались все аспекты любви: родительская забота, братская преданность, материнское понимание.
Лес вокруг крыльев начал изменяться. Деревья росли выше, их ветви переплетались сложными узорами, создавая живую мандалу из света и тени, смысла и тайны. В центре этой мандалы крылья Люцифера выглядели не как трофей или реликвия страдания, а как символ надежды.
Может быть, Отец был прав. Может быть, ничто не было потеряно навечно. Даже падение могло стать началом нового восхождения. Даже тьма могла научиться понимать свет, не теряя при этом своей сущности.
Я оглянулся на падших ангелов, всё ещё стоявших в благоговейной тишине.
— Что вы узнали сегодня? — спросил я.
Молох долго молчал, подбирая слова.
— Что сила — это не только способность разрушать, — сказал он наконец. — Но и способность творить. Понимать. Соединять разделённое.
— И что семья, — добавил один из других падших, — это не только кровные связи. Это выбор продолжать любить, несмотря ни на что.
Я кивнул. Урок был усвоен.
Пространство вокруг нас начало возвращаться к своему первоначальному состоянию. Лес смыслов медленно растворялся, но не исчезал — он интегрировался в ткань реальности, становился частью Пандемониума. Отныне это место будет не просто хранилищем артефактов, но живой библиотекой историй и связей.
Крылья Люцифера остались в центре сферы, но теперь они были окружены не пустотой, а тонкой сетью светящихся нитей — связями, которые соединяли их со всем мирозданием. Каждое перо рассказывало историю, каждая история была связана с тысячами других.
— Теперь я понимаю, зачем он хранит их, — сказал Молох, глядя на крылья.
— Не затем, чтобы причинять боль, — ответил я. — А чтобы помнить о том, что даже в самых тёмных моментах остаётся место для любви.
Мы стояли в тишине, каждый погружённый в свои размышления. Битва закончилась не победой одной стороны над другой, а пониманием того, что противоположности могут существовать в гармонии.
В воздухе всё ещё висел аромат того единственного цветка, который Тьма взяла с собой. Половина света, половина тьмы, но цельный и прекрасный. Символ того, что мы все — части одного великого замысла, который больше любого из нас.
Закрыл глаза и почувствовал, как последние отголоски битвы растворяются в спокойствии. Где-то в глубинах мироздания Отец и Тьма вели свой разговор, исцеляя раны, которые длились эоны. Где-то на Земле Сусанно рассказывал сестре о том, что видел в лесу смыслов. Где-то на Земле Люцифер поднимал голову, чувствуя, как его крылья, хранящиеся в Пандемониуме, вибрируют от новых пониманий.
И где-то во мне самом зарождалась надежда, что следующий Выбор этой бесконечной истории будет написан не кровью и огнём, а пониманием и любовью.
Я хочу увидеть брата, рассказать ему всё, помириться и сказать, что Мать, вернулась.
Сказать, что он может вернуться.
Глава 17
Москва встретила меня серым октябрьским утром. Дождь барабанил по крышам автомобилей, превращая асфальт в зеркало, отражающее неоновые вывески и жёлтые огни фонарей. Я шёл по Тверской улице, растворившись среди спешащих людей, каждый из которых нёс в себе целую вселенную надежд, страхов и мелких радостей.
След Азазеля привёл меня сюда, в сердце этого древнего города, где православные купола соседствовали с стеклянными башнями современности. Запах его присутствия был едва уловимым — смесь серы, старых книг и того особенного аромата, который появляется, когда кто-то слишком долго играет с судьбами смертных.
Три часа, думал, наблюдая, как молодая женщина в красном пальто останавливается перед витриной ювелирного магазина. Она смотрела на кольцо с бриллиантом, и в её глазах я видел мечту о свадьбе, которая, возможно, никогда не случится. Рядом с ней прошёл пожилой мужчина в потёртом пальто, в кармане которого лежала последняя сотня рублей — всё, что осталось от пенсии до следующего месяца.
Всего три часа назад я покинул Пандемониум, оставив падших ангелов размышлять над уроком, который преподала им встреча с Матерью. Молох обещал передать остальным в Аду, что прощение возможно, если они готовы изменить свой путь. Но сейчас моё внимание было сосредоточено на другой проблеме — на том, кто осмелился нарушить Правила.
Правила. Я создал их тысячелетия назад, после того как понял: свобода воли — это не предложение, а требование. Четыре простых принципа, нарушение которых каралось моим непосредственным вмешательством:
Первое: Никто из бессмертных не имеет права напрямую влиять на решения смертных, определяющие их судьбу.
Второе: Никто не может лишать смертного права на выбор, даже если этот выбор приведёт к страданию.
Третье: Никто не может использовать свою истинную сущность для принуждения смертных к поклонению или служению.
Четвёртое: Любое вмешательство в естественный ход времени в мире смертных карается немедленно.
Простые правила. Фундаментальные. И Азазель их нарушал уже несколько раз.
Я свернул в переулок между старыми зданиями и на мгновение позволил себе увидеть мир глазами Архангела. Нити судеб тянулись между людьми как паутина света, некоторые яркие и прочные, другие тусклые и готовые порваться. Но в нескольких местах я видел тёмные узлы — точки, где чья-то воля была согнута внешней силой. Следы работы Азазеля.
Азазель, мысленно обратился я к своему древнему знакомому. Что ты делаешь, старый дурак?
Конечно, ответа не последовало. Он знал, что я иду за ним, и старался маскировать своё присутствие. Но после встречи с Тьмой, я снял ограничение на время, пока их не возвращая на своё место. Я мог чувствовать каждую ложь, каждое искажение реальности в радиусе нескольких миров.
Дождь усилился, и люди вокруг меня раскрыли зонты или забежали под навесы. Я остался стоять посреди тротуара, позволяя каплям проходить сквозь мою человеческую форму. Рядом со мной остановился мальчик лет семи, он вырвался из рук матери и с восторгом подставил лицо дождю.
— Дима, немедленно иди сюда! Простудишься! — крикнула женщина, но в её голосе не было настоящего гнева. Только усталость и нежность.
Мальчик обернулся ко мне и улыбнулся, словно узнав родственную душу.
— Дядя, а вы тоже любите дождь? — спросил он, не обращая внимания на мокрые волосы.
— Да, — ответил я, улыбнувшись. — В дожде есть что-то честное. Он не притворяется чем-то другим.
— Дима! — Мать подбежала и схватила сына за руку. — Извините, — обратилась она ко мне, — он у нас непоседа.
— Ничего страшного, — ответил я. — Непоседы делают мир интереснее.
Они ушли, но улыбка мальчика осталась со мной. В ней было то же самое качество, которое я увидел в лесу смыслов — способность находить радость в простом, создавать связи из ничего. Именно это Азазель и пытался использовать в своих целях.
Я продолжил движение по городу, следуя за всё усиливающимся следом. Прошёл мимо Красной площади, где туристы фотографировались на фоне собора Василия Блаженного, не подозревая, что купола церкви слегка светятся от присутствия архангела. Свернул на Никольскую улицу, где уличные музыканты играли мелодии, которые заставляли людей останавливаться и слушать, забывая о спешке.