Камилла Пэган – Жизнь и другие смертельные номера (страница 5)

Меня затошнило. Нет, скорее всего он хотел сказать не это. Но возможно, он всегда представлял себе в постели нечто более мужеподобное, чем я, каждый раз, когда мы занимались сексом.

– Так значит, ты?..

– Нет, – твердо сказал он. – Я знаю, о чем ты думаешь, но все было не так.

Я не сумела выдавить из себя ответ. Оставив его в кухне, я двинулась в спальню. Странно, это была единственная комната в доме, которую мы так и не закончили отделывать: стены были такими же белыми, как когда мы только въехали, одеяло то же, что было у меня в колледже, хотя оно и было маловато для нашей двуспальной кровати. На стену Том прикнопил фотографию – мы перед церковью в день нашей свадьбы. Рядом я повесила другую – мы на выпускном вечере; как раз в тот год мы начали встречаться. На комоде – я розовощекая, выпирающая из купальника на пляже в Акапулько, снимок, который Том сделал во время медового месяца. Я испытала облегчение, покончив со свадебной суетой и начав замужнюю жизнь. Я вышла за своего лучшего друга. У нас была прекрасная квартира и любимые друзья. Том делал карьеру градостроителя, как и хотел, и вскоре у нас будет желанный ребенок, во всяком случае, мне так казалось.

Никогда я не была так полна надежд.

Мексика.

Эта мысль пронзила меня, как электрический разряд. Я тут же поняла: пора шевелиться – и как можно быстрее. Я подошла к шкафу в прихожей, достала чемодан и вернулась в спальню.

– Либби? – позвал Том из столовой.

– Не сейчас, Том! – крикнула я и начала открывать ящики и швырять в чемодан его вещи. Набив его, я отправилась в ванную и побросала поверх одежды одеколон и прочие туалетные принадлежности Тома. Потом вывезла чемодан в гостевую спальню, которую мы использовали как кабинет, и в довершение всего запихнула в него бумаги Тома, которые показались мне важными.

Он уже стоял в дверях и смотрел на меня.

– Либби, пожалуйста, прекрати!

– Без вариантов. Ты должен уйти. И не вернуться.

Год назад мы с Томом катались на лыжах на севере Мичигана. Мы наполовину съехали по бугристому голубому склону, когда я чуть не врезалась в человека, распростертого на снегу. Даже под толстыми лыжными штанами было видно, что его голень, торчащая под неестественным углом, сломана, как прутик. Я думала, что он стонет от боли, но когда нагнулась над ним, он посмотрел на меня ясными глазами, со спокойным лицом. «Я просто сломал ногу, и мне срочно нужно вниз, – сказал он, как будто говорил о погоде. – Не могли бы вы вызвать для меня спасательный патруль?»

Тогда его поведение поразило меня. Теперь я понимала, что он чувствовал. Я не сомневалась, что моя теперешняя легкая боль очень скоро превратится в адскую, но пока мои мозг и сердце находились в режиме самосохранения, и я могла сосредоточиться только на своем следующем шаге.

– Но это наша общая квартира, – сказал Том.

– Формально так, но кто заплатил за нее? – спросила я так холодно, что сама удивилась. До этого мига я ни разу не попрекнула его деньгами, хотя я потратила деньги, которые в восемнадцать лет получила по страховому полису за маму, на базовый вклад за нашу квартиру, и четыре с лишним года сама выплачивала кредит, пока Том не начал получать хоть какую-то зарплату как новоиспеченный градостроитель. Он теперь платил одну треть нашего ежемесячного счета, а я продолжала выплачивать его образовательный заем.

– Либби, ну пожалуйста. Я же говорил тебе, что хочу все уладить.

– Том, – сказала я, уперев руки в бока, – это невозможно. Неважно, что ты говоришь или делаешь, то, что ты мне сказал, навсегда останется со мной. Этого не исправишь. И в глубине души ты знал об этом, когда говорил мне. – Я попыталась передразнить фразу, сказанную им мне вчера, но вышло как-то невесело. – У меня нет ни времени, ни сил улаживать это с тобой вместе. Сейчас это, может быть, звучит бессмысленно, но позже ты поймешь. Если у тебя остались вопросы, советую обсудить их с психотерапевтом или адвокатом по бракоразводным делам, – сказала я и сунула ему чемодан.

– Ох, Либби, – произнес он. На его глазах появились слезы.

Я давно не видела, чтобы Том проливал слезы, и вид у него был такой безутешный, что первым моим побуждением было раскрыть объятия и прижать его к груди. Тут же перед глазами развернулась сцена: я говорю ему слова утешения, вытираю ему слезы, он смотрит на меня сначала оценивающе, потом в его взгляде появляется желание. Мы мило, нежно занимаемся любовью на кровати, а может быть, даже на полу, и я даже не буду против, если он кончит раньше меня. Потом он пошутит, что надо бы ему чаще лить слезы, мы вместе посмеемся, потом я поцелую своего славного, чувствительного супруга и скажу, что люблю его, как рот любит пиццу, что всегда вызывало у него улыбку.

От этого самой впору было заплакать.

Но нет, нечего циклиться на том, чего уже никогда в жизни не будет.

– Только не здесь, пожалуйста, – сказала я и вытолкала уже по-настоящему плачущего Тома во входную дверь.

Я думала, что, выставив Тома, тоже начну плакать. Но нет, я сидела на полу в прихожей опустошенная и изможденная. Если бы рак был подарком, я бы его вернула назад. Мне ни к чему быстрорастущая опухоль, чтобы осознать быстротечность жизни: я ведь видела, как моя мать заживо разлагалась на больничной койке, а потом умерла, прежде чем научила меня выбирать бюстгальтер, в котором обширные груди не напоминали бы ракеты, – и уж тем более прежде, чем увидела, как я иду по проходу в церкви с мужчиной, который разобьет мне сердце одной сокрушительной фразой. Этого напоминания было достаточно.

Потом я вернулась на кухню, съела несколько кексов, тут же вспомнила о тиканье вселенских часов, которые я теперь наблюдала, и сообразила, что хотя у меня нет конкретных планов, не говоря уже о работе, которая заняла бы мой день, нужно переделать множество дел. Я уселась за компьютер и приступила.

5

Даже теперь, когда Тома не было в квартире, я чувствовала, что нас еще многое связывает. Распутать некоторые наши финансовые связи – вот что будет следующим шагом к моей независимости, пусть эта независимость недолго проживет, в самом буквальном смысле слова.

Перевод большей части наших накоплений с общих счетов на новый, открытый онлайн на собственное имя, казался делом сомнительной законности, но я решила, что имею на это моральное право: ведь все эти годы вклады делала именно я. Переведя средства, я вошла в свои пенсионный и страховой аккаунты и сделала новыми наследниками Макса и Тоби. Как это ни было соблазнительно, я не стала отменять выплаты образовательного кредита Тома, которые списывались непосредственно с нашего текущего счета. В конце концов, ему все равно придется платить самому, когда у меня кончатся деньги, когда я умру, или когда мы разведемся, неважно, что случится раньше.

Потом настал черед скользкого вопроса с квартирой, записанной на нас обоих. Я не знала, как уговорю Тома продать ее, но уж как-нибудь удастся его убедить. Квартира восемь лет была нашим пристанищем и, как закопченная стена в доме курильщика, насквозь пропахла Томом и Либби – больше не существующей парой. Раз уж я не могу спалить ее дотла, остается ее продать. Я быстро обменялась электронными сообщениями с приятелем, который был акулой чикагского рынка недвижимости, и все стало ясно: продать будет легко.

Я шла верным путем.

Плохо только то, что, порвав финансовые связи с Томом, я выпустила часть пара, и на место злости пришло чувство потери, которое до этого где-то затаилось. Закрыв крышку компьютера, я, сгорбившись, заревела так, что меня чуть не вырвало. Восемнадцать лет – это же почти половина моей жизни, а благодаря заключению доктора Сандерса я прекрасно знала, что у меня нет шансов провести без Тома больше времени, чем я провела с Томом. Теперь все это – моя эпическая влюбленность в старших классах, наши отношения на расстоянии, пока мы учились в колледжах, свадьба, переезд в Чикаго, наши годовщины, многочисленные праздники, проведенные в кругу невыносимой семейки Тома, и да, конечно же, секс – казалось каким-то невероятным фарсом, особенно в свете новой даты моей кончины. Как будто я только что увидела, как бесценное ювелирное украшение смыла океанская волна. Я не могла ничего изменить, но мне отчаянно хотелось, чтобы можно было прокрутить свою жизнь назад и прожить ее наоборот.

Несмотря на усталость – от слез и наверняка от рака, заставлявшего мои белые кровяные тельца опрометью носиться по всему организму, – я заставила себя выйти на ланч. Пройдя вниз по улице Деймен, я вошла в свою привычную кофейню-кондитерскую.

Дженет, бессменная бариста, приветствовала меня, стоя за кофемашиной.

– Привет, Либби. Редко вижу тебя здесь среди дня.

– У меня отгул, – объяснила я.

Со своими длинными дредами и пирсингом по всему лицу Дженет выглядела как реликт прежнего Бактауна, до того как его заселили яппи.

– Здорово! – сказала она, выбивая контейнер для эспрессо о ведро с использованной гущей. – А как Том? – добавила она. – Вы с ним часто заходили сюда вдвоем.

– А, Том? – сказала я, трогая пальцем пирожное в жатой обертке на прилавке. – Он умер.

Дженет резко обернулась.

– О боже!

– Не в буквальном смысле, – сказала я и напомнила себе, что не стоит пользоваться этой гиперболой. – Только для меня.