Камилла Пэган – Жизнь и другие смертельные номера (страница 4)

Вообще-то два дня назад она ушла в четыре на маникюр, и я уверена, что ее вчерашняя деловая встреча в полдень была не чем иным, как коротким свиданием с ее аргентинским мальчиком-зайчиком, но я не собиралась напоминать ей ни того ни другого.

Я просто открыла дверь в ее кабинет и сказала: «Доброе утро, Джеки!» Странно, конечно, проявлять любезность и даже некоторую готовность, общаясь с этим ураганом в человеческом облике, но после потрясений, случившихся за такой короткий промежуток времени, это было легко – просто вернулась к своей роли высокооплачиваемой подпевалы.

Слушай, Либби, могут спросить меня, почему ты охотно работаешь помощницей такой ужасной бабы? Ты что, себя не уважаешь? Я уважаю себя, но я видела, как отец чуть не разорился, оплачивая медицинские счета покойной мамы, и после этого не меньше уважаю всемогущий доллар. Под чутким руководством Пола я четыре раза заявляла, что увольняюсь, и каждый раз отдел кадров вознаграждал меня повышенной зарплатой и более навороченной должностью. А все потому, что Джеки, ничего собой не представляя, умеет привлекать рекламодателей, но настолько неспособна подбирать сотрудников, которые выполняли бы контракты, заключенные с этими рекламодателями, что фирма вынуждена платить ее помощнице (в резюме которой значится: «вице-президент по медиаменеджменту») основательные сто двадцать кусков в год. Джеки вела себя так, будто моя зарплата была ее личным подарком мне: «Ты понимаешь, что это мужская зарплата, Либби? Я ради тебя стены лбом прошибаю», – говорит она своим хрипловатым голосом курильщицы перед тем, как швырнуть мобильник в стенку рядом с моей головой. В таких случаях у меня полдня уходит на замену ее телефона и восстановление данных. Я часто напоминала себе, что работа с Джеки – необходимое зло, вроде колоноскопии и дружеских заигрываний охранников в аэропорту.

– Ты знаешь, что я бы могла бы нанять ассистента-пакистанца за восемь долларов в час? – спросила Джеки, выглядывая из-за газеты «Трибюн».

– А что это тебе даст? – возразила я и достала из сумки веганский кекс с отрубями. Я еще действовала на автопилоте, поэтому зашла в магазин и купила для Джеки ее любимый, а для себя – большую глазированную булочку с корицей. Я слышала, что сахар подпитывает раковые клетки, но об этом уже поздно беспокоиться.

– Хм, – произнесла Джеки, отложила газету и потянулась за кексом: хоть ей и предстоял деловой завтрак, ее страсть к углеводам и халяве была неодолима. Запихивая в рот картонное крошево, она диктовала список дел, которые я сегодня должна переделать в придачу к моим прямым, уже расписанным обязанностям: позвонить тому, позвонить этому, заказать цветы для ее матери, утрясти вопрос с той бабой, отослать эти контакты в ту фирму и так далее.

– Джеки, – в какой-то момент перебила я, – может быть, дашь мне минуту, чтобы записать последние пункты? – Я ощущала рассеянность и легкое головокружение и не поспевала за ней.

– Нет! – рявкнула она. Игнорируя мой сердитый взгляд, она продолжала тараторить и множить требования, пока я не заполнила целый блокнот заданиями, на выполнение которых электронному секретарю понадобился бы месяц.

Закончив, она протянула мне полную крошек обертку, чтобы я выбросила, как хорошая подчиненная. Хотя мусорная корзина стояла у нее под столом. Я прищурилась, посмотрела на обертку, вздохнула, выхватила бумажку из ее пальцев и отправилась к урне возле моего рабочего места. Вернувшись, я присела на краешек пластикового стула перед ее столом. Она нахмурилась, давая понять, что недовольна моим присутствием. Обычно ее злобные выходки стекают с меня как с гуся вода, но минуты шли, и я понимала, что сегодня моя болезнь и нависшая над головой катастрофа развода скажутся. Как ни странно, я была почти в ярости.

– Джеки, – сказала я, хмурясь ей в ответ. – У меня кое-что случилось и мне нужна неделя-другая отгулов. Сегодня и завтра я могу поработать по плану.

– Твои личные дела меня не касаются, Либби. Ты же знаешь, мы готовимся к большой конференции по распродажам в январе. И нужно предупреждать по меньшей мере за месяц, если тебе вздумалось позагорать в тропиках. Только на этой неделе нам нужно закрыть полдесятка контрактов по рекламе. Не думаешь же ты всерьез, что Марк с этим справится, – добавила она. Марк – это старший бухгалтер, насколько мне известно, исключительно компетентный.

– Джеки, я не собираюсь ни в какие тропики. Мне нужно разобраться с личными делами. Если нужно, я готова взять официальный отпуск, – я посмотрела в окно с видом на озеро Мичиган. Стояла поздняя осень, волны были высокими, с белыми гребешками; скоро они превратятся в кристаллические леденцы, окаймляющие берег. Вполне возможно, что я уже не увижу, как они замерзнут.

– Не может быть и речи, Либби, – отрезала Джеки. – Иди работай.

Я встала, и в этот момент мне показалось, что рак уже разъедает мне мозг, потому что мысли у меня были какими-то странными. Вместо мыслей сплошные эмоции, причем очень похожие на поведение моих племянников, когда они капризничали: «Либби сердится! Либби злющая! Либби это не нравится!»

Неужели мне придется провести последние месяцы моей жизни, занимаясь чужими телефонными звонками и организацией благотворительных вечеров, на которые меня даже не приглашают? Ни дать ни взять Золушка перед появлением феи-крестной.

– Вперед, – сказала Джеки и махнула рукой, будто погнала со двора приблудную собаку.

– Иду-иду.

Она уже переключилась на свой компьютер и говорила, не переставая печатать:

– Каждое твое слово отнимает секунду твоей работы.

– А каждое твое слово отнимает секунду моей жизни, которую ты пускаешь на ветер, – отбрила я.

Лихорадочный стук по клавишам прекратился. Она повернулась на своем крутящемся стуле и уставилась на меня налитыми кровью глазами.

– Какая муха тебя укусила, доярка ты перекормленная?

Ну, если она прохаживается по моей внешности, значит, всерьез разозлилась. Прекрасно. Пусть побесится. Потом они вместе с Томом будут сидеть на моих похоронах и прикидываться, что у обоих были со мной особые отношения.

– Дешевка. Наверное, из-за менопаузы ты теряешь чувство реальности, – улыбнулась я. – Вообще-то я увольняюсь.

– Хорошая попытка, – фыркнула она. – Это шаг назад. Отдел кадров на этот раз не повысит тебе зарплату.

– Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы ты относилась ко мне так, как хочешь, чтобы люди относились к тебе. Но вряд ли этого дождусь.

Она злобно уставилась на меня, а я направилась к двери.

– Лиииббби! – завопила она. – Либби?

Выйдя из кабинета Джеки, я на минуту остановилась у своего рабочего стола. Фотография Тома в рамке стояла рядом с монитором, а к перегородке было приклеено объявление, что в июне я стала «сотрудником месяца». В ящике лежало несколько тампонов, мелочь россыпью и визитки, которыми я никогда не пользовалась. Даже забрать нечего.

– Это было здорово! – крикнула я через плечо. На бегу к табличке «Выход» в конце коридора я чувствовала легкое радостное возбуждение – но только легкое. Потому что, как бы ни было приятно выпустить всю злость, кипевшую внутри меня, я не могла не подумать: а что, если этим я убиваю в себе частичку хорошего?

4

Пол прислал мне эсэмэску, когда я проезжала поворот.

ПОЛ: Либби, ты в порядке ТОЧКА Немедленно должен услышать конец твоей истории ТОЧКА Приеду и вытащу тебя в Нью-Йорк ТОЧКА.

Я: Пол, ПРЕКРАТИ! Все хорошо. Насколько это может быть у безработного без рекомендаций.

ПОЛ: Бой-баба! Ты наконец послала в задницу эту старую кошелку?

Я: Именно.

ПОЛ: Отлично. Я думал, ты и помрешь в этом гребаном офисе. На связи. Чмоки.

Я выключила телефон и вздохнула. Если бы он знал!

Вернувшись домой, я застала Тома у плиты, в воздухе витал запах свежеиспеченных шоколадных кексов.

На долю секунды я ему обрадовалась, и не только потому, что он приготовил мой любимый десерт. Я ведь могла рассказать ему, как я победила Джеки, злобную, упертую диктаторшу! Потом я заметила, что у него перевязана рука, и все вернулось.

– Не хочу, чтобы ты здесь был, Том. А это, – я показала на повязку, – перебор, тебе не кажется?

– Либби, я тебя люблю, – сказал он.

Я наклонила голову и минуту рассматривала его, прикидывая, как бы перевалить на него часть своей эмоциональной боли, как будто это была исчисляемая величина, которую можно разделить между нами. Потом я улыбнулась слегка безумной улыбкой.

– Том, очень мило с твоей стороны, и наверняка ты думаешь, что это правда. На самом деле ты любишь член. Письку. Петушок. Потому что если бы ты любил меня, почему ты мне не сказал правду много лет назад? Десять, семь, даже пять лет назад я была бы готова справиться с этим. А сейчас? Мне тридцать пять лет, Том. У меня устоявшиеся привычки. У меня седые волосы и целлюлит. – И рак, мысленно добавила я, но придержала эту новость при себе. Возможно, это эгоизм, но я не хотела позволять Тому горевать вместе со мной. Я была слишком обижена, чтобы делиться с ним частью себя – даже больной частью.

– Это несправедливо, Либби, – сказал он. – Нас воспитывали в убеждении, что гомосексуальность – это грех, и я решил, что у меня есть выбор. И меня тянуло к тебе.

Я поморщилась.

– В прошедшем времени.

– Я не это хотел сказать.