Камилла Пэган – Жизнь и другие смертельные номера (страница 45)
– Мой брат с семьей живет на Манхэттене. Не скажу, что мне очень нравится это место, но…
Он кивнул.
– Я бы беспокоился, если бы вы отправились в сельскую местность, например, в Канзас, но Нью-Йорк – хорошее место для лечения. Наш онкологический центр тесно сотрудничает со Слоун-Кеттеринг. Вы оказались бы в хороших руках, если бы обратились туда, а я могу помочь вам к ним перевестись.
– А что в точности мне предстоит? В последний раз, когда я была здесь, – сказала я, обводя рукой кабинет, – вы обещали мне шесть месяцев.
Доктор Сандерс уставился в стену прямо у меня над головой, и это казалось дурным знаком.
– Мне не следовало этого говорить.
– Но это же правда, – сказала я, чувствуя, как в груди поднимается жар. – Не нужно ничего приукрашивать. Я в принципе еще недавно была готова умереть, поэтому сейчас меня ничего не выведет из равновесия.
– Как я уже сказал, этот вид рака очень редкий… – Я едва удержалась, чтобы не начать выделывать номер из репертуара Пола Миллера – сжимать и разжимать ладонь, как марионетка. Чувствуя мое раздражение, он посмотрел мне в глаза и сказал: – Я хочу сказать, что не могу дать ответа прежде, чем у меня будут результаты обследования. Именно поэтому никогда нельзя начинать с подобных заявлений. Я сделал ошибку, и прошу меня за это извинить. – Он положил руки на колени и наклонился вперед. – Единственное, что я могу сказать вам, Либби: требуется сила воли. И я знаю, она у вас есть.
Я встала и поправила сумку на плече.
– Я тоже прекрасно знаю, что она у меня есть.
– Пожалуйста, сядьте, – велел доктор Сандерс.
Я посмотрела на него, потом на дверь. И присела на край стула.
– Я знаю, что у меня есть сила воли, – сказала я уже спокойнее. – Просто она мне не нужна. Это мне раньше требовалась сила воли – гораздо больше, чем сейчас, потому что, по правде говоря, жизнь матери значила для меня гораздо больше, чем моя собственная. И это ни черта не изменило.
– У вас есть выбор…
Я оборвала его:
– Если сейчас вы скажете, что я обязана выбрать жизнь, я зарежу вас во сне.
Он поднял руки вверх.
– Да, я собирался сказать нечто подобное, но лучше уж воздержусь.
– И правильно сделаете.
Мы сидели молча: доктор Сандерс – глядя в мою сторону, а я – пялясь в окно на замерзшие белые волны у берега озера.
– Я согласна, – сказала я через несколько минут.
– Согласна? – удивленно переспросил доктор Сандерс. И правда, у него не было оснований мне верить: ведь в прошлый раз я тоже так сказала, а потом не пришла.
– Да. Если вы поможете мне сразу же попасть в хорошую больницу в Нью-Йорке, то я готова.
Он встал. Подошел ко мне и протянул руку.
– Буду очень рад, Либби. Спасибо.
Я оперлась на его руку и позволила помочь мне встать.
– Вам спасибо, доктор Сандерс, – поблагодарила я. Его манера обращения с больными вряд ли заслуживает наград, но благодаря его настойчивости я, возможно, выиграю немного больше времени.
34
Выйдя от доктора Сандерса, я села в очередное такси и направилась в аэропорт. Глядя в окно, я не думала ни о лечении, ни о Томе, ни вообще о чем-либо конкретном. Только мысленным взором видела лицо отца. И чем дольше оно передо мной стояло, тем стыднее мне становилось. Нервный срыв или нет, все равно нужно было сказать ему еще несколько недель назад, до того, как мое молчание превратилось в ложь. И вот, пристроившись в не самом тихом уголке аэропорта О’Хара, я наконец позвонила ему.
Я начала реветь еще до того, как отец взял трубку, и он, естественно, решил, что это из-за Тома. И я вынуждена была разубедить его с помощью трех слов – несомненно, он молился, чтобы ему никогда больше не пришлось их услышать:
Честно говоря, это было ужасно, и виновата была я. Отец плакал, я тоже плакала. Когда первый шок миновал, он стал задавать вопросы, на которые я не могла ответить, и мне пришлось объяснять, почему я не могу на них ответить, и от этого стала чувствовать себя так, будто переехала корзинку со щенками.
– Как тебе помочь, Либби Лу? – спросил он, и, хотя я вроде бы успокоилась, полузадушенное рыдание снова вырвалось из моей глотки. Я вспомнила, как он вытирает мамин лоб прохладным полотенцем, пока она безжизненно лежит в постели. Он уже достаточно перенес, о чем я ему и сказала.
– Чепуха, – сказал он. – Нечего меня ограждать. Я твой отец и должен быть с тобой рядом и сейчас, и всегда, когда тебе нужна помощь. Это для меня главное в жизни. Так позволь уж мне тебе помогать.
– Извини, – сказала я, наверное, в тринадцатый раз.
– И прекрати наконец извиняться.
– Ладно, больше не буду.
– И не вздумай. – Он засмеялся. Потом я услышала, как он глубоко вздохнул. – Вот почему ты отправилась в Пуэрто-Рико.
– Ага.
Я почти что увидела, как он кивает.
– В этом есть смысл.
Я шмыгнула носом.
– Попробуй объяснить это Полу.
– Ну, твой брат прав, что хочет, чтобы ты немедленно получила помощь.
– Знаю.
– Ну, дочура, расскажи мне что-нибудь хорошее. Как прошла поездка?
– Чудесно, – сказала я, не задумываясь. Я рассказала ему о пляжном домике и Милагрос, и даже немного о Шайлоу, только, конечно, не о нашем безумном романе и не о случае, когда мы были на волоске от гибели.
– Видела лошадей? – спросил он.
– Да. И светящийся залив. Ты был прав – это потрясающе. Такое видишь раз в жизни. – Мне вдруг стало ужасно жаль, что я не сделала хотя бы пары снимков. – Папа, а как долго вы с мамой там были?
Он ответил, что неделю, может быть, десять дней; точно он вспомнить не мог.
– Но одну вещь я помню прекрасно. Подожди секунду. Пришлю тебе кое-что по электронной почте.
Я переключила режимы на телефоне. Секунду спустя письмо от отца появилось в почтовом ящике. Я открыла его, и сантиметр за сантиметром на экране появилась отсканированная фотография моей матери. Она стояла на пляже в желтом купальнике, округлившийся живот выделялся на фоне моря. Ее руки были полны ракушек, и она смеялась.
– Я нашел это, когда разбирал коробки на чердаке пару недель назад. Хотел отправить его тебе еще на той неделе, – объяснил отец.
– Невероятно, папа. Спасибо. Я не знала, что вы с мамой ездили на Вьекес, когда она была беременна нами.
– Она была на пятом или шестом месяце, но все думали, что она вот-вот родит. Она была такая маленькая, а вас двое.
– Спасибо, – повторила я. – Ты не представляешь, как много значит для меня это фото.
– Рад, что тебе нравится. Ты так похожа на маму, дочура.
Я почувствовала комок в горле. Я много лет не слышала, чтобы кто-нибудь говорил о ней «мама».
– Это Пол похож на нее, – сказала я.
– Верно, но от кого, по-твоему, у тебя такой солнечный взгляд на мир? Ты такая же, как она.
Я покачала головой, думая о том, как похожи мы были с Полом в первые десять лет нашей жизни. Только после того, как мама заболела, он стал циничным, а я начала отрицать существование всего плохого.
– Я не была такой, пока все это не случилось, – сказала я.
– Неправда, дочура. Вот и неправда. Ты такой родилась. Пол был капризный, но – ты! Просто лежала и ворковала. Мы шутили, что это ты поешь Полу, чтобы успокоить его.
– Значит, я не… – Я не знала, как мне лучше выразиться. – Я стала такой чудачкой-бодрячкой не из-за маминого рака?
– О боже, нет. Никоим образом. Ты что, плохо помнишь себя в детстве до этого? Думаю, это естественно. Психотерапевт, к которому я тогда ходил, как-то сказал мне, что многие из твоих воспоминаний сконцентрируются вокруг этого страшного года. Но… – Отец высморкался в салфетку и продолжал: – В нашей семье столько всего происходило. Нам было очень хорошо вместе. И то, что ты и твоя мама сохраняли оптимизм даже в трудные времена, было одной из немногих вещей, которые меня поддерживали. Я просто не справился бы с этим, если бы в глубине души она не верила, что все будет хорошо.