Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 36)

Стефану 48 лет. Жена Сюзанна скончалась год назад (лейкемия).

Стефан долго говорил о жене и детях. Со слезами на глазах. Сморкался. Извинялся за беспорядок. Шептал: «Не знаю, как бы я жил, если бы не дети».

Я думала: «Должно быть наоборот. Чтобы дети не могли бы жить без тебя». Но я ничего не сказала. Слишком удрученный у него был вид.

П. спросил, помогает ли ему кто-нибудь. Стефан ответил, что его и жены родители мертвы. «Но, – добавил он, – у меня есть пособие по безработице. Мы не голодаем. И иногда перепадает подработка у дачников».

Стефан долго говорил о детях – Джейке и Мелинде. Сказал, что они хорошие дети. Умные, заботливые. Помогают ему во всем. Но он переживет за Джейка, потому что тот «хрупкий мальчик».

П. начал допрос. Спросил, жили ли Стефан с Сюзанной здесь в девяностые (да) и помнят ли они Урмбергскую девочку (разумеется, ее обсуждали еще несколько месяцев после находки). Помнит ли Стефан, что помещение фабрики использовали в качестве приюта для беженцев (разумеется, все боялись, что от беженцев будут «неприятности»).

П. рассказал о Нермине Малкоц. Сообщил, что, скорее всего, ее тело нашли у могильника в 2009 году. Спросил, знакомо ли Стефану это имя и бывал ли он в приюте.

Стефан никогда не слышал о Нермине. И в приюте он никогда не был. Ни тогда, ни сейчас. Он с детьми «старается держаться подальше» от беженцев из Сирии.

Я спросила почему, и он ответил, что не хотел «неприятностей».

Снова это слово. НЕПРИЯТНОСТИ. Словно приют для беженцев, а не безработица, демографический кризис и запустение были главной проблемой в Урмберге.

Я хотела понять и спросила: КАКОГО РОДА неприятностей. Стефан не ответил на вопрос. Вместо этого он пошел к холодильнику, достал банку с пивом, открыл и вернулся на стул.

(Меня затошнило о запаха немытого тела. Но, несмотря на запах, Стефан был мне симпатичен. Наверно, из-за той нежности в голосе, с которой он говорил о детях. Или из-за страха в глазах, когда он назвал сына «хрупким».)

П. еще раз спросил, точно ли Стефан уверен, что никогда не посещал приют в девяностые.

Стефан заглотил приманку. Сказал, что НИКОГДА не был там.

Тогда П. достал старый документ, который раздобыл Андреас. Там говорилось, что Стефан выполнял столярные работы в приюте пять раз в 1993 году.

Стефан сначала смутился, но потом ответил, что, должно быть, запамятовал.

Больше нам ничего узнать не удалось. Вернулась Мелинда. Пухленькая девушка-подросток, вульгарно накрашенная и дешево одетая. Стефан не стал нас провожать. Даже не попрощался. Только открыл еще одно пиво.

Несмотря на симпатию, которую он вызывает, я склонна согласиться с Петером. Поведение Стефана подозрительно. Зачем лгать, что он не работал в приюте?

Что-то тут не так.

Стефан Ульссон что-то скрывает.

Книга падает у меня из рук. Грудь сдавливает, словно тисками. Такое ощущение, что воздух просачивается внутрь через трубочку.

Не может быть.

Это неправда.

Они не могут всерьез думать, что папа имеет отношение к убийству.

Малин

На часах почти девять вечера, когда мы подъезжаем к красному домику Берит Сунд. В окнах горит свет. Дым плавно поднимается из трубы и рассеивается в морозном воздухе.

Всю дорогу из Гнесты мы разговаривали – об Эсме, о войне в Боснии, о Нермине. И пытались понять, как ее медальон попал к Ханне. Если, конечно, это тот самый медальон.

Увидев его на фото дома у Эсмы, я так решила, но сейчас уже ни в чем не уверена.

По пути к дому снег скрипит под ботинками.

Андреас стучит в дверь. Мы ждем, но никто не открывает. Слышно только собачий лай.

– Думаю, Берит плохо слышит. Может, тебе…

Андреас кивает и, не давая мне договорить, принимается стучать кулаком в дверь. Через пару секунд раздаются шаги, и Берит открывает. На голове у нее бигуди, поверх которых повязан платок. Теперь собака прекратила лаять, но высунула нос в дверь и принюхивается.

– Малин? – растерянно спрашивает она. Потом переводит взгляд на Андреаса. Моргает пару раз и раскрывает рот, как рыба, вытащенная из воды.

– Простите, что мы так поздно, – извиняюсь я. – Это мой коллега Андреас из Эребру. Нам нужно поговорить с Ханне.

– Вы его нашли? – шепчет Берит.

– Нет, мы по другому поводу.

Берит пожимает плечами.

– Тогда вам лучше войти.

Прихрамывая, Берит идет в кухню.

– Мы пьем чай, – говорит она, не оборачиваясь.

Мы снимаем куртки и ботинки. Пожухлые, вялые пеларгонии на подоконнике выглядят еще хуже, чем раньше. Вокруг горшка валяются желтые сухие листья.

В кухне тепло и уютно. В печке потрескивают поленья. На столе горит масляная лампа. Соломенная рождественская звезда украшает окно, которое выходит на запад. Ханне сидит с чашкой в руках. На плечах у нее шаль. Она поднимается и неуверенно смотрит на нас.

– Здравствуйте, – говорю я.

Ханне смотрит на меня с вопросом в глазах. Она протягивает руку, и я понимаю, что она снова меня не узнает. Мне стоило бы уже к этому привыкнуть, но почему-то я думала, что ей стало лучше и теперь она меня вспомнит.

– Здравствуйте, Ханне. Меня зовут Малин. Я коллега Манфреда.

– Вот как, – робко улыбается она. – Как у него дела?

– Хорошо, – отвечаю я.

Ханне хмурит лоб и спрашивает:

– А Петер?

Я беру ее руку в свою.

– Мы пока еще не нашли Петера, – поясняю я. – Мы приехали по другому поводу. Нам надо поговорить с вами об одной вещи.

Берит убирает свою чашку и обращается к нам:

– Мне надо выгулять Йоппе. Подкиньте поленьев минут через пять, хорошо?

Я киваю и смотрю на Берит в бигудях. Царапины на ее левом предплечье ярко-красные, воспаленные.

– Вам бы показаться врачу, – предлагаю я.

Берит накрывает рану рукой.

– Само заживет, – отвечает она и идет в прихожую. Собака тащится следом.

Мы с Андреасом присаживаемся напротив Ханне.

– Как вы? – спрашиваю я.

Ханне пожимает плечами.

– Хорошо. Раны зажили. Но я по-прежнему не помню, что произошло в лесу, если вы за этим приехали.

– Нет. Мы хотим поговорить о другом. А именно о вашем украшении.

– Украшении?

Ханне недоуменно смотрит на нас. Рука тянется к шее под шалью. Что-то поблескивает у нее на груди.

– Можно взглянуть? – просит Андреас.