Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 35)
Потом Эсма заваривает кофе и показывает нам снимки из Боснии. Обложка альбома из зеленой кожи с золотым тиснением. Он такой старый, что страницы слиплись. Полароидные снимки поблекли. Но все равно зеленые холмы Боснии поразительно красивы. Я так и говорю Эсме, и она соглашается.
Азра на этих снимках тоже красивая. Она похожа на сестру. То же узкое лицо, высокие скулы, темные глаза. Только моложе. Молодая, счастливая, не подозревающая о том, что ее ждет, она стоит в лучах солнца перед каменным домиком, одетая в цветастую блузку.
Снимок хорошего качества. Можно разглядеть все детали. Изящные сережки, густые темные волосы, косые передние зубы, красивый золотой медальон с зеленой эмалью. Он выглядит знакомо, словно я когда-то ее видела, но не помню когда и где.
Эсма перелистывает страницы.
– Сложно представить, – говорит она, показывая нам фото Нермины в младенчестве. Она хмурит лоб и продолжает: – Что люди способны на такое. И я говорю не только о Нермине. О войне тоже. Что соседи могут начать нападать на соседей, грабить, убивать. Восемь тысяч мужчин и мальчиков были убиты в Сребренице в ходе расправ. Их разлучили с семьями и забили, как скот. А мир стоял и смотрел. Восемь тысяч! Что творится у людей в головах? И войнам нет конца.
– Кто посеет ветер, пожнет бурю… похоже на Библию, – говорит Андреас.
Эсма пожимает плечами.
– Возможно.
Я смотрю на фото Нермины.
Розовощекий младенец в пеленках с пустышкой в цветочек.
В этот момент я вспоминаю, где раньше видела медальон Азры. У меня перехватывает дыхание и пересыхает во рту.
– Можете снова показать фото Азры? – прошу я.
– Конечно, – отвечает Эсма и отлистывает назад.
Я нагибаюсь ближе и разглядываю украшение.
– Красивый медальон, – комментирую я.
– Принадлежал нашей маме. Азра его не снимала. Он открывался. Внутри она хранила фото Нермины.
– Он был на ней в день исчезновения? – спрашиваю я.
– Она носила его не снимая.
– Можно одолжить снимок? – спрашиваю я. – Мы его потом вернем. В целости и сохранности.
Эсма приподнимает брови.
– Наверно, можно, – протягивает она, осторожно вынимает фотографию и протягивает мне.
– Нам пора, – говорю я и тяну Андреаса за руку.
Он понимает намек.
Мы прощаемся и обещаем позвонить, когда узнаем что-то новое.
Стоит нам выйти из квартиры, как Андреас поворачивается ко мне и шепчет:
– В чем дело?
– Медальон, – шепчу я в ответ. – Медальон Азры. Он был на Ханне, когда мы с Манфредом встречались с ней.
Джейк
Папа спит, хотя на часах только шесть.
Я пробираюсь на цыпочках мимо гостиной в прачечную с пластиковым пакетом с грязным бельем в руке.
Когда мама была жива, у нас была красивая плетеная корзина с синим кружевным краем для белья, предназначенного в стирку. Там был и маленький пакетик с сушеной лавандой. Но корзину сломали во время одной из вечеринок Мелинды, и новую папа покупать не стал.
Ничего страшного, пластиковый пакет тоже сгодится. Хотя я скучаю по аромату лаванды. У мамы Саги есть мыло с таким запахом, и каждый раз, когда я мою им руки, я думаю о старой корзине для белья и о маме.
Включаю свет. Пол завален грязной одеждой. Отодвигаю ногой кофты в сторону, чтобы пройти к стиральной машине. Закидываю в нее свою одежду, насыпаю порошка и включаю.
Стиральная машина подпрыгивает и гремит.
Я думаю о Саге. О том, что она сказала. Что Натали слышала ребенка у могильника и что он разговаривал с ней, шептал, звал.
Но ведь призраков не существует. А если бы и существовали, они не стали бы убивать людей.
Или?..
Та женщина, которую убили, бродившая босиком по лесу. Кто она? Что она делала у захоронения?
Я уже собираюсь погасить свет, как замечаю одну из папиных клетчатых рубашек. Она, скомканная, лежит у стены. Не знаю зачем, но я присаживаюсь и тянусь за ней. В моих действиях нет логики. Пол завален грязной одеждой, зачем мне понадобилась именно эта рубашка? Но почему-то она привлекла мое внимание. Частично потому, что завалилась в сторону, частично потому, что она вся драная.
Я видел эту коричневую клетчатую рубашку тысячи раз. Это одна из любимых папиных рубашек. Один рукав оторван и висит на нитках. Спина вся в коричневых пятнах. Я трогаю пятно, оно шершавое на ощупь.
Интересно, что случилось, и почему папа не выбросил рубашку. И что мне с ней делать. Под конец я кладу ее на прежнее место и возвращаюсь в свою комнату.
Может, стоит поговорить с Мелиндой о папе, когда она вернется домой. Я не рассказывал ей о ружье под диваном, не хотел предавать папу. И я уверен, что рубашке тоже есть хорошее объяснение. Хотя…
Пятна были похожи на засохшую кровь.
Я представляю, как папа зацепился за что-то рукавом, поцарапался и порвал рубашку. Зажмурив глаза, я вижу кровь на его веснушчатой коже.
Слезы жгут глаза, мне трудно дышать.
С тех пор как мама умерла, я все время боюсь, что с папой что-то случится. Что он попадет в аварию, что река разольётся и затопит дом или что он заразится какой-нибудь ужасной инфекцией.
Я достаю дневник Ханне, ощущаю его тяжесть, вдыхаю запах старой мокрой бумаги.
Страницы слиплись, я осторожно раскрываю их, чтобы не порвать. Если бы Ханне была здесь, я бы спросил ее, что мне делать с папой. Она наверняка знала бы ответ.
Я начинаю читать, но текст длинный и нудный. Речь идет о какой-то встрече с «руководителем предварительного следствия». Я уже хочу отложить дневник, как мое внимание привлекает предложение внизу страницы «…навестили семью Ульссон».
Семья Ульссон – это же мы. Я, папа и Мелинда.
Ханне была здесь? Я тут же принимаюсь читать.